Лафайет резко обернулся к графу, его лицо вспыхнуло.
— Для защиты таких дам, как графиня Воронцова, законы пишутся на месте, граф! Этот сброд должен знать свое место. Они должны трепетать перед именем Лафайета!
Я смотрела на него и видела, как в нем переплетаются два разных человека: наивный идеалист, верящий в доброту народа, и самовлюбленный нарцисс, желающий быть для этого народа божеством. Он искренне верил, что контролирует ситуацию. Он верил, что его кокарда, его слава и его эскорт способны удержать этот город от безумия.
— Маркиз, — я осторожно высвободила свои руки и подошла к окну, за которым сгущались ранние сумерки. — Ваши солдаты ищут преступников. Но разве вы не понимаете, что сегодня нападают на меня, а завтра будут грабить лавки у вас под носом? Город голоден. Голод не признает чинов, кокард и даже вашей славы.
Лафайет нахмурился, его рука легла на эфес шпаги.
— Голод — это временное неудобство. Национальное собрание уже разрабатывает меры...
Василий Петрович тихо, беззлобно хмыкнул, прикрыв глаза. В этом звуке было столько скепсиса, что маркиз невольно замолчал.
— Меры, маркиз, хороши тогда, когда их есть кому исполнять, — вставил муж. — Пока вы здесь изображаете гнев, в предместьях продолжают ковать пики.
Лафайет пробыл у нас еще полчаса, сыпля обещаниями, приказами и новыми гарантиями безопасности. Он искренне верил, что наш дом теперь находится под его личной протекцией, и что этого достаточно, чтобы мы могли спать спокойно.
Когда за ним наконец захлопнулась дверь, в гостиной воцарилась тишина. Архип, стоявший в углу, как каменное изваяние, коротко и выразительно хмыкнул — в этом звуке читалось всё отношение верного слуги к «гвардейской защите».
Василий Петрович медленно открыл глаза и посмотрел на меня. В них не было и тени прежнего спокойствия.
— Вы слышали его, Анна? — тихо спросил муж.
— Слышала, — ответила я, глядя на темные улицы, где вдалеке мелькали факелы патрулей. — Он считает, что держит Париж в кулаке. Он думает, что его мундиры — это стена.
— Он — ребенок, играющий с заряженным ружьем, — жестко констатировал Воронцов. — Лафайет не властен над этим городом. Он лишь делает вид, что управляет процессом, пока этот процесс пожирает его самого. Его защита — это бумага. А бумага сгорает в одно мгновение.
Муж с трудом поднялся из кресла, опираясь на мою руку. Его движения были всё еще скованны болезнью, но в глазах горела решимость, которую я видела в начале нашей истории.
— Архип, — позвал он камердинера. — Завтра, до рассвета, начинай собирать вещи. Никаких церемоний. Только самое необходимое: бумаги, документы, фамильное серебро и оружие. Мы уезжаем.