Куда большим потрясением для нас стало поведение Анабель. В самый разгар сборов, когда сундуки уже выстраивались в холле виллы, она пришла ко мне в комнату, бледная, с решительно сжатыми губами.
Она заявила, что бросает свое процветающее ателье на виа Толедо, отказывается от королевских заказов и уезжает вместе с нами.
Я была совершенно сбита с толку. Я была, безусловно, рада, что эта девочка, ставшая мне почти родной, останется с нами, но в то же время испытывала глубокое смущение.
— Анабель, дитя мое, — пыталась образумить ее я. — Ты же теряешь золотую жилу! Ты обрела здесь независимость, статус... Зачем тебе следовать за нами в добровольное изгнание?
Но девушка была непреклонна, твердя лишь о том, что ее место рядом с теми, кто спас ей жизнь.
Вечером, когда я поделилась своими сомнениями с мужем, Василий Петрович лишь снисходительно улыбнулся.
— Оставь ее, Анна. Деньги и статус — ничто, когда душе неспокойно, — философски заметил граф, раскуривая сигару. — Если она так привязана к нашему дому, пусть едет. В конце концов, у нас есть маленький сын. Что мешает нам взять под крыло и взрослую дочь?Удочерим ее? — полушутя добавил он.
Я рассмеялась, благодарная мужу за его безграничную доброту. Но истинная причина этого внезапного решения открылась мне уже на следующее утро, ударив наотмашь.
На следующий день я проснулась очень рано, еще до восхода солнца. Мне нужно было заехать в ателье Анабель, чтобы забрать оставшиеся отрезы заказанного муслина и помочь ей с упаковкой хрупких манекенов.
Улица виа Толедо была еще пуста и укутана сизой утренней дымкой. Дверь мастерской оказалась не заперта. Я удивилась,но тихо вошла внутрь, стараясь не разбудить помощниц, если они спали в задней комнате. Воздух пах дорогой тканью и розовой водой.
Я сделала шаг вглубь салона, между рулонами шелка, и замерла, словно громом пораженная.
В полумраке, у большого кроильного стола, стояли двое. Наш суровый Жозеф, племянник графа и законный муж Бьянки — бережно, но с отчаянной силой прижимал к себе Анабель. Его лицо было зарыто в ее светлые волосы, а она обхватила его за шею, беззвучно плача. Это не было объятием утешения. Это была сцена абсолютной, всепоглощающей страсти и глубокого горя, которую невозможно было истолковать двояко.
Моя корзинка с глухим стуком выскользнула из рук и упала на деревянный пол.
Они резко отшатнулись друг от друга. Лицо Анабель залилось краской стыда, она прижала ладони к пылающим щекам. Жозеф побледнел, его всегда прямая спина напряглась, но он не отвел взгляда. Он шагнул вперед, инстинктивно закрывая девушку собой.