К обеду я велела накрыть стол в малой столовой. Когда лакей торжественно внес фарфоровую супницу и снял крышку, над столом поднялось облако горячего, пряного пара.
Василий Петрович, уставший после утренних депеш и ожидавший увидеть привычный французский бульон или легкое рагу, замер. Он принюхался, недоверчиво прищурился, а затем его лицо озарилось совершенно мальчишеской, искренне счастливой улыбкой. Он зачерпнул ложку, попробовал, прикрыл глаза от удовольствия и с шумом выдохнул.
— Это невероятно! Русские щи в Париже! — восторженно воскликнул граф, глядя на меня с таким обожанием, словно я только что в одиночку спасла целую армию. — Моя любимая жена создала чудо!
— При небольшой помощи Карин и старых маминых рецептов, — со смехом отозвалась я, чувствуя, как оттаивает напряжение, которое неделями копилось в моих плечах.
В тот обед мы ели горячие щи со свежим, хрустящим парижским хлебом, напрочь забыв о строгом дипломатическом политесе, о якобинцах, о Дантоне и о том, что за нашими новыми железными решетками рушился целый мир. На какие-то полчаса эта тарелка домашнего супа вернула нам ощущение безопасности, подарив тот самый спасительный якорь, который был нам так необходим, чтобы не сойти с ума в стремительно сходящем с ума Париже.
Вкус того безмятежного домашнего обеда со щами слишком быстро растаял на губах, вытесненный едким привкусом парижской гари и надвигающейся катастрофы. Июльская жара стояла невыносимая, но новости, приходившие с улицы, заставляли нас леденеть от ужаса.
Двадцать восьмого июля Василий Петрович стремительным шагом вошел в мою спальню, даже не постучав. В руке он сжимал свежий листок, от которого густо пахло типографской краской. Лицо графа было бледным и напряженным, как перед дуэлью.
— Они сделали это, Анна. Они подписали Людовику смертный приговор, думая, что спасают его, — процедил он, бросая листок на мой туалетный столик.
Я взяла бумагу. Это был перевод манифеста, изданногодвадцать пятого июля герцогом Брауншвейгским, главнокомандующим объединенной австро-прусской армией.
— Читай вслух, — мрачно велел муж, наливая себе воды из графина.
Я пробежала глазами по высокопарным строкам, и мой голос дрогнул, когда я дошла до главного ультиматума:«...если дворцу Тюильри будет нанесено оскорбление, если королевской семье будет нанесён малейший вред, последует показательная месть, которая запомнится навсегда. Париж будет предан военной экзекуции и полному разрушению...»
— Безумцы! — вырвалось у меня. Я бросила листок, словно он жег мне пальцы. — Неужели они не понимают, с кем имеют дело? Это же не запугает толпу, это взорвет ее!