Я молчала, медленно проводя мокрой губкой по плечу. Мой внутренний историк был с ней абсолютно согласен. Интуиция юной итальянки работала безупречно: она чувствовала то, что многие французские маркизы, увлеченные карточной игрой, в упор отказывались замечать.
— А еще... — голос Бьянки дрогнул, и по ее щеке покатилась одинокая слеза. — Я так скучаю по Паоло. Мой маленький мальчик... Ему всего годик. Я знаю, что оставила его на попечение лучших кормилиц и моей матери в замке, как того требует обычай, но мое сердце разрывается. Я хочу к нему. Я хочу домой, в Неаполь, где светит солнце.
Я смотрела на ее заплаканное, побледневшее лицо, и меня накрыла волна острой, пронзительной жалости. Эта девочка не должна была находиться здесь. Ей, юной матери, нечего было делать в городе, который через пару месяцев превратится в кровавую мясорубку.
— Вытри слезы, моя милая, — я решительно вынырнула из воды и потянулась за огромным махровым полотенцем. — Слезами парижский лед не растопишь.
Я быстро накинула свой любимый синий шлафрок Василия Петровича, завязала пояс и, даже не высушив до конца волосы, стремительным шагом направилась на половину мужа.
Граф Воронцов сидел в кабинете, просматривая очередные списки переведенных активов. Увидев меня в мокром халате и с решительным выражением лица, он удивленно отложил перо.
— Душа моя, вы рискуете схватить воспаление легких! — нахмурился он, поднимаясь навстречу. — Что за спешка?
— Василий Петрович, у меня к вам серьезный разговор, — я подошла к столу, скрестив руки на груди. — Речь о Жозефе и Бьянке.
Граф внимательно посмотрел на меня.
— Слушаю вас, Анна.
— Отпустите их домой. В Италию, — твердо попросила я. — Бьянка на грани нервного срыва. Она боится парижских улиц, и, признаться честно, я разделяю ее страх. К тому же, она изводится от тоски по своему маленькому Паоло. Жозеф разрывается между обязанностями перед вами и тревогой за жену.
Я подошла ближе и положила руки на лацканы его камзола.
— Мой дорогой, мы спасаем наши капиталы, потому что скоро здесь заполыхает. Но капиталы ничего не стоят, если мы не можем уберечь свою семью. Жозеф сделал главное — перевел деньги в Англию. Остальное может подождать. Отправьте их в Неаполь. "Подальше от гильотины, которая уже точит свое лезвие."
Василий Петрович долго смотрел в мои глаза. Затем он мягко накрыл мои ладони своими. В его взгляде не было ни капли неудовольствия — только глубокая, понимающая мудрость старого патриарха.
— Вы, как всегда, опережаете мои собственные мысли, графиня, — тихо произнес он, и в его голосе зазвучала искренняя нежность. — Я сам видел, как Жозеф побледнел, когда толпа перегородила дорогу их экипажу. Вы правы. Основная часть английских переводов завершена. Остались лишь мелкие формальности, которые могут подождать.