Молодой человек смотрел на меня так, словно перед ним материализовалась ведьма. Он перестал заикаться — видимо, от шока.
— Вы говорите ужасные вещи, мадам! Вы защищаете деспотизм только потому, что боитесь за свое место у старухи маркизы!
— Я не защищаю деспотизм, — я чуть подалась вперед. — Я констатирую исторический факт. Революции никогда не заканчиваются там, где планируют их создатели. Вы требуете прав, но толпа на улице, которую вы хотите вооружить своими идеями, потребует хлеба и чужих голов на пиках. А когда головы закончатся, новые правители начнут рубить ваши, чтобы удержать власть.
В кофейне стоял гвалт, но за нашим столиком повисла звенящая, тяжелая тишина. Юноша смотрел на меня широко распахнутыми глазами. Мой холодный, математический цинизм, совершенно не свойственный горничным его эпохи, буквально парализовал его. Он ожидал встретить глурость, а столкнулся с безжалостным анализом.
— Вы... вы не француженка, — наконец выдохнул он, внимательно вслушиваясь в мой акцент.
— Я русская, — я откинулась на спинку стула.
— Северная варварка... — прошептал он, но в его голосе не было оскорбления, только глубокое, почти мистическое восхищение. — Но ваш ум... он острее бритвы. Вы смотрите в будущее так, словно уже побывали там.
Он порывисто поднялся со стула и, забыв о своей прежней враждебности, отвесил мне неуклюжий, но искренний поклон.
— Люси-Симплис-Камиль Бенуа Демулен. Журналист и адвокат, — представился он, и в этот раз ни разу не запнулся.
Мое сердце пропустило удар.
Камиль Демулен. Тот самый человек, который всего через несколько месяцев, в июле, вскочит на стол в Пале-Рояле и с пистолетом в руке крикнет знаменитое: «К оружию, граждане!», став живой искрой, запалившей пожар Великой французской революции. И тот самый человек, которого в тысяча семьсот девяносто четвертом году его бывший друг Максимилиан Робеспьер хладнокровно отправит на гильотину.
Я смотрела на его бледное, нервное лицо, на растрепанные волосы и видела над его шеей невидимое лезвие. Еще один обреченный призрак.
— Анна Воронцова, — тихо ответила я, не в силах отвести от него полный болезненной жалости взгляд.
— Я не забуду ваших слов, Воронцова, — горячо произнес Демулен, прижимая руку к груди. — Вы ошибаетесь в народе, но вы правы в одном: этот зверь действительно голоден. И я надеюсь, что когда мы откроем клетку, вы будете в безопасности.
В этот момент из соседнего зала вышел Василий Петрович. Его цепкий взгляд мгновенно оценил ситуацию: его жена сидит за столиком с каким-то оборванным, экзальтированным молодым человеком. Граф мягко, но решительно подошел ко мне, предлагая руку.