— А теперь, мой дорогой, давайте оставим сказки про «помощь Архипу» для Национальной гвардии. Я требую объяснений. Кто такой этот Франсуа на самом деле? И почему он читает по-латыни лучше, чем чистит ваши сапоги?
Граф замер. Он тяжело вздохнул, подошел ко мне и опустил свои большие, теплые руки на мои плечи. В зеркале я увидела, как его лицо стало суровым и бесконечно усталым.
— От твоих глаз ничего не утаишь, Аннушка, — тихо произнес он. — Ты права. Никакой он не слуга. Это виконт де Ламет. Сын старого графа де Ламет, с которым я когда-то имел честь дружить.
Мои руки с гребнем безвольно опустились на колени. Виконт. Мальчишка-аристократ в ливрее лакея, прячущийся в нашем доме.
— Зачем он здесь? — прошептала я.
— Меня попросили его приютить на время. Старые, надежные друзья, — Василий Петрович отошел к окну и прислонился лбом к холодному стеклу. — Он пробудет у нас, пока Жозеф не найдет безопасную оказию переправить его из Франции к родственникам в Австрию.
— Что случилось с его семьей? — у меня перехватило горло от страшной догадки. Я вспомнила те безумные, пустые карие глаза мальчика, в которых застыл невыразимый ужас.
Граф обернулся. Его голос дрогнул, выдавая глубокую, скрытую боль старого аристократа, наблюдающего гибель своего сословия.
— Крестьянский бунт. То, что они сейчас называют «Великим страхом», — глухо ответил муж. — Толпа вооруженных вилами и факелами крестьян пришла ночью. Их родовой замок в Пикардии спалили дотла. И не просто спалили... Всю семью вырезали. Старого графа, графиню, двух его младших сестер... Никто не выжил. Никто, кроме него.
Я судорожно прикрыла рот рукой, подавляя вскрик.
— Он выжил лишь чудом, Анна, — продолжил Василий Петрович, подходя ко мне и садясь на край кровати. — Он был в отъезде, гостил у друга в соседнем департаменте. Вернулся, когда на месте его дома уже дымились руины. Друзья его отца успели перехватить мальчика, переодели в лохмотья и тайно привезли в Париж, ко мне, потому что наш дом — одно из немногих мест, куда еще не смеют вламываться с обысками.
В спальне повисла тяжелая, густая тишина. Иллюзия того, что революция — это лишь газетные статьи и митинги в Пале-Рояле, рухнула окончательно. Революция была здесь, в нашем доме, в лице этого бледного, осиротевшего мальчика, у которого в одночасье отняли всё: семью, дом, имя и будущее.
Я медленно поднялась, подошла к мужу и крепко обняла его, прижимаясь лицом к его груди.
— Бедный ребенок... — прошептала я, чувствуя, как на глаза наворачиваются слезы. — Пусть читает книги в нашей библиотеке, Василий Петрович. И пусть смотрит в окно. Если кто-то из Секции сунется в наш дом с вопросами о новых слугах, я лично спущу их с лестницы. Мы вытащим его отсюда.