— Матушка-Государыня в превосходном здравии, благодарю вас, — ровно ответил граф. — Она с большим вниманием следит за успехами французской... свободы.
Мы обменялись еще парой дежурных, но скрывающих двойное дно фраз, после чего хозяин упорхнул к группе австрийских дипломатов.
Я взяла с подноса лакея бокал шампанского и огляделась. Салон Талейрана напоминал сюрреалистический зверинец, где в одной клетке собрали уходящую натуру и новых, голодных хищников.
Неподалеку, у фуршетного стола, нервно потея в слишком дорогом и безвкусно расшитом камзоле, переминался с ноги на ногу депутат Трюбо. Тот самый адвокат-спекулянт, в чей особняк-склад, набитый ворованным антиквариатом и разбитным гаремом, мы имели несчастье нанести визит летом. Здесь, среди акул большой политики, он выглядел жалким провинциальным жуликом, случайно попавшим на королевский бал. Никто из грандов не обращал на него внимания.
Мой взгляд скользнул к окну. Там стоял маркиз де Лафайет. «Герой двух миров» был один — гражданки Вальё, ради которой он забросил свою осаду нашего дома, рядом не наблюдалось. Маркиз увлеченно беседовал с высоким, статным мужчиной в расшитом золотом мундире.
— Посмотрите, Аннушка, — тихо произнес Василий Петрович, проследив за моим взглядом. — Наш парадный фасад в действии. Посол Андрей Разумовский собственной персоной.
Это было забавное зрелище. Лафайет, главнокомандующий революционной Национальной гвардией, с жаром что-то доказывал официальному представителю абсолютной русской монархии. Разумовский слушал его со снисходительной, дипломатичной полуулыбкой. Мы с мужем даже не сделали попытки подойти — наша роль «незаметных богатых иностранцев» работала безупречно.
Но мое внимание привлекли совершенно другие люди. Те, кто действительно вершил историю.
В глубоком кресле у камина, тяжело откинувшись на спинку, сидел граф де Мирабо.
Всего год назад в кофейне Версаля его голос громыхал, заставляя стены дрожать. Теперь же Лев Революции выглядел страшно. Его огромное, изрытое оспой лицо приобрело землисто-серый оттенок. Он тяжело, со свистом дышал, то и дело прижимая ко рту белоснежный батистовый платок и содрогаясь от глухого, влажного кашля. Мой внутренний врач мгновенно поставил диагноз. Он сгорал заживо. И я знала, что следующей весной этого гиганта не станет.
А прямо над ним, словно нависающая скала, возвышалась новая, восходящая звезда Парижа.
Это был Жорж Дантон. Мощный, широкоплечий, с изрезанным шрамами лицом и гривой жестких волос, он совершенно не вписывался в утонченный интерьер талейрановского салона. В нем чувствовалась первобытная, неконтролируемая, жестокая сила улицы. Он громко спорил с одним из министров, размахивая огромным кулаком, и его раскатистый смех то и дело перекрывал звуки струнного квартета.