Глава 28.Пепел Пикардии.
Сентябрь тысяча семьсот девяностого года принес в Париж первые холодные ветра, срывавшие с деревьев пожелтевшую листву. Наш дом жил по строгим правилам осажденной крепости, и каждое новое лицо в его стенах вызывало у меня рефлекторную настороженность.
Поэтому, когда однажды утром я спустилась к завтраку и увидела в столовой незнакомого юношу в скромной ливрее, подающего кофейник, мой внутренний радар немедленно забил тревогу.
Юноша совершенно не походил на привычных крепких и расторопных парижских слуг. Это был очень худой, болезненно бледный молодой человек лет восемнадцати, с густой копной темных волос и огромными, застывшими в какой-то вечной, непроницаемой печали карими глазами.
Когда он ставил кофейник на стол, его тонкие, лишенные мозолей пальцы заметно дрожали, а серебряный поднос звякнул о столешницу куда громче, чем предписывал этикет хорошего дома.
— Зачем нам еще один слуга, Василий Петрович? — тихо спросила я мужа, когда юноша, изящно поклонившись, вышел из столовой. — Разве Архип и его ребята не справляются?
Граф, невозмутимо отрезая кусочек паштета, даже не поднял глаз от тарелки.
— Чтобы помогать Архипу, конечно, душа моя, — ровным, ничего не выражающим голосом ответил он. — Дом большой, лишние руки перед наступлением зимы нам не помешают. Зовут его Франсуа.
Я подозрительно прищурилась, но спорить за завтраком не стала. Однако в последующие дни я принялась внимательно наблюдать за этим таинственным «помощником».
Мой аналитический ум быстро сделал выводы: слугой Франсуа был просто отвратительным. Он держал тряпку для пыли так, словно это была ядовитая змея. Он путался в коридорах, забывал распоряжения и совершенно не умел чистить серебро. Но самым странным было то, что наш суровый Архип, который обычно за малейшую провинность сдирал с лакеев три шкуры, странным образом сквозь пальцы смотрел на эту вопиющую нерасторопность.
Более того, Франсуа то и дело исчезал. Я частенько находила его не на кухне, а в нашей библиотеке: он забывал о метле и «зависал» над открытыми томами Расина или Монтеня. А иногда он просто сидел на широком подоконнике в дальнем коридоре, обхватив колени руками, и часами, не мигая, смотрел в окно на моросящий парижский дождь. В его позе было столько безысходного, глухого отчаяния, что у меня сжималось сердце.
Вечером, когда двери нашей спальни плотно закрылись и мы с мужем остались одни, я решила, что с меня довольно этих шпионских игр в моем собственном доме.
Я села за туалетный столик, расчесывая волосы, и, глядя на отражение Василия Петровича, снимающего камзол, твердо сказала: