Василий Петрович лишь снисходительно усмехнулся: — Политика, Анна, всегда строится на компромиссах. Торговля не терпит резких потрясений. Зато обрати внимание на другой закон, от двадцать девятого сентября. Они, наконец, навели порядок в Национальной гвардии.
Я нахмурилась. Этот закон пугал меня больше всего. — Ограничить службу только теми, кто платит высокий налог? Они просто вышвырнули оттуда рабочий класс, всех этих ремесленников и мелких лавочников, которые стояли с ними на баррикадах!
— И слава Богу, — отрезал граф. — Оружие должно быть в руках почтенных, состоятельных буржуа, которым есть что терять, а не у голодной уличной рвани. Это гарантия порядка и защиты собственности.
Я промолчала, чувствуя, как осенний холодок пробирается под шаль. То, что мой муж, аристократ старой закалки, считал благом, мне виделось катастрофой. Я знала психологию толпы: отняв у вооруженных бедняков законный статус гвардейцев, Собрание не разоружило их, а лишь озлобило и вытолкнуло за рамки закона. Теперь эти люди станут армией радикалов.
— А вчера был их последний день, — добавила я, глядя, как ветер гонит по аллее сухую листву. — Тридцатое сентября. Учредительное собрание закрыто.
— Да, и завершили они его очень мудро, — с удовлетворением в голосе заметил Василий Петрович. — Всеобщая амнистия. Все, кто был наказан за незаконную политическую деятельность начиная с тысяча семьсот восемьдесят восьмого года, прощены. Лист очищен. Нация примирилась сама с собой.
Граф остановился и посмотрел на меня с нежной уверенностью, ожидая, что я разделю его облегчение. Но в моей груди нарастала глухая паника. Амнистия... Для Собрания это был красивый финальный аккорд. Для меня же — амнистия означала, что все те радикалы, Дантоны, Мараты и Демулены, которые скрывались после расстрела на Марсовом поле, теперь легально вернутся в Париж. Злые, полные жажды мщения и абсолютно безнаказанные.
Я смотрела в любящие глаза мужа и улыбалась одними губами. Моя хрупкая надежда на то, что история пойдет по другому, бескровному пути, таяла с каждым днем. Собрание не потушило пожар, оно лишь заботливо закрыло крышку котла, под которым уже разгоралось пламя нового, настоящего Террора.
Светская жизнь Парижа, несмотря на все политические катаклизмы, отказывалась умирать. Она лишь меняла декорации и главных актеров. В начале октября мы с Василием Петровичем получили приглашение на прием к Шарлю Морису де Талейрану.
Наш старый знакомец, бывший епископ Отёнский, чувствовал себя в новой политической реальности как рыба в воде. Лишенный духовного сана, он, казалось, ничуть не расстроился. Напротив, Талейран сиял. Законодательное собрание сменило Учредительное, и хотя формально старым депутатам запретили избираться в новый парламент, Шарль Морис оставался важнейшей, теневой фигурой политического Олимпа, дергая за ниточки с присущей ему грацией.