Когда мы подошли к нему, чтобы засвидетельствовать почтение, он был окружен стайкой восторженных слушателей и сыпал остротами.
— Ах, граф, леди Анна! Какое счастье видеть подлинную элегантность в эти суровые дни равенства, — проворковал Талейран, изящно опираясь на свою знаменитую трость.
— Вы, как всегда, в прекрасном расположении духа, гражданин Талейран, — с легкой иронией заметил мой муж. — Говорят, из Рима пришли весьма суровые вести?
Речь шла о папском бреве — Пий VI официально отлучил Талейрана от церкви за поддержку революции и присягу новой конституции. Любого другого это повергло бы в ужас, но только не Шарля Мориса.
— О, вы про гнев Святого Отца? — Талейран небрежно взмахнул рукой в кружевном манжете, и вокруг заулыбались. — Признаться, это отлучение сняло с моих плеч тяжкий груз. Святой Престол наконец-то освободил меня от необходимости заботиться о душах паствы, и теперь я могу всецело посвятить себя спасению их кошельков и жизней. К тому же, быть отлученным в Париже нынче — это почти хорошая рекомендация!
Слушатели рассмеялись. Талейран чуть наклонился к нам и, понизив голос до доверительного шепота, добавил: — Впрочем, парижский климат становится слишком жарким даже для моей теплолюбивой натуры. Я полагаю, что скоро сменю его на спасительные лондонские туманы. Новая власть нуждается в... особом представительстве при Сент-Джеймсском дворе. А англичане, как вы знаете, предпочитают вести переговоры с людьми, чьи манеры не пахнут порохом и сточной канавой.
Он многозначительно улыбнулся моему мужу — дипломат дипломата всегда поймет. Талейран уже готовил себе запасной аэродром.
Оставив Василия Петровича беседовать с будущим послом, я прошла вглубь залы и едва не столкнулась с маркизом де Лафайетом.
«Герой Старого и Нового света» выглядел тенью самого себя. После принятия Конституции должность главнокомандующего Национальной гвардией была упразднена. Человек, который еще недавно на белом коне вершил судьбы революции, внезапно оказался не у дел. Расстрел на Марсовом поле навсегда лишил его любви толпы, а двор по-прежнему тихо ненавидел его за слабость.
— Мадам Анна, — Лафайет грустно улыбнулся и склонился в поклоне. — В этом зале, полном теней и интриг, вы сияете, как утренняя звезда над Сеной.
В его голосе слышались заученные нотки галантного кавалера, но глаза оставались потухшими. Это был флирт по инерции — машинальная привычка блестящего французского офицера, который просто не умел начинать разговор с красивой женщиной иначе.
— Вы очень добры, маркиз, — мягко ответила я. — Но вы выглядите утомленным.