Но власть Собрания отвечала на хаос лишь новыми запретами.
— Мы оказались в мышеловке, Анна, — мрачно констатировал Василий Петрович за завтраком в первый день февраля, откладывая свежую прессу. — С сегодняшнего дня никто не имеет права перемещаться по стране без специального внутреннего паспорта.
Я поежилась, представив, как закрываются невидимые двери. Выбраться из Франции становилось все труднее, а для беглых аристократов это означало верную смерть. Тем более чтодевятого февраля Собрание, окончательно перестав играть в законность, выпустило декрет о полной конфискации собственности всех эмигрантов в пользу нации. Те, кто бежал от расправы, теперь лишались всего.
А из-за рубежа уже доносился лязг оружия.Седьмого февраля Австрия и Пруссия подписали в Берлине военную конвенцию. Европа официально объединилась, чтобы вторгнуться во Францию и защитить монархию. Война из страшной сказки превратилась в неминуемую реальность.
На этом фоне нервы у всех были натянуты до предела. В конце февраля в наш особняк зашел Жозеф. Он рухнул в кресло в кабинете графа, даже не сняв перепачканного грязью мундира. Лицо капитана Национальной гвардии осунулось, побледнело и казалось маской, вылепленной из серого воска. От него пахло пороховой гарью и застарелым потом.
Он долго молчал, уставившись в одну точку, пока я не налила ему бокал неразбавленного вина. Жозеф выпил его залпом, словно воду.
— Что стряслось, мой друг? — тихо спросил Василий Петрович.
Жозеф поднял на нас пустые, измученные глаза. — Бунты из-за зерна. Они вспыхивают повсюду. Вчера на севере, в Бетюне, толпа пыталась разграбить обозы с хлебом. Армия сошлась с народом в рукопашную... А сегодня мою роту бросили усмирять предместья. Они требовали хлеба, Ваше сиятельство. Женщины, старики, злые мужики с топорами. Они кричали, что мы защищаем спекулянтов. Они начали швырять в нас камни...
Голос Жозефа сорвался. Он сжал пустой бокал так, что побелели костяшки пальцев.
— Я приказал стрелять, — прошептал он, и в этом шепоте было столько боли, что у меня перехватило дыхание. — Что поделать... Приказ есть приказ. Мы дали залп. Я видел, как падали люди, которых я клялся защищать.
Жозеф закрыл лицо руками.
— Я офицер, я должен поддерживать порядок. Но стрелять в голодных женщин... Но все это кончится плохо, Ваше сиятельство. Мы тонем в крови, и это только начало.
Я смотрела на согбенную фигуру юноши, чья юная жена сейчас баюкала дочь под мирным неаполитанским солнцем, и чувствовала, как к горлу подступает тошнота. Революция, обещавшая свободу и равенство, окончательно превратилась в чудовище, пожирающее собственных детей и заставляющее хороших людей совершать непоправимое. И спастись от этого чудовища было уже почти невозможно.