Я внимательно оглядела сжавшуюся в комочек девушку, стараясь не напугать ее еще больше, и подняла вопросительный взгляд на мужа.
— Рекомендации? — негромко спросила я.
Граф подошел ближе, ласково коснулся моего плеча и ответил с той непоколебимой уверенностью, которая не раз служила нам надежным щитом в эти страшные годы:
— Мое слово, душа моя. Эта девочка нас не предаст.
Приручить эту напуганную птичку оказалось непросто. Первые дни Анабель вздрагивала от каждого резкого звука, а стук дверного молотка заставлял ее бледнеть и вжиматься в стену. Я не стала загружать ее тяжелой работой, поручив лишь мелкие дела в моей спальне: расчесывать мне волосы по вечерам, подавать шаль или перебирать кружева.
И постепенно, в тишине моих покоев, нарушаемой лишь мирным потрескиванием дров в камине, лед растаял. Анабель начала говорить.
Сначала это были робкие, односложные ответы, но однажды, когда я похвалила ее изящную манеру укладывать мои волосы, девушка вдруг расплакалась. Упав на колени возле моего кресла, она наконец открыла мне свою страшную тайну.
Как я и подозревала, Анабель не имела ничего общего с сословием слуг. Она оказалась дочерью маркиза де Водрейль— наследницей древнего и гордого рода с юга Франции.
— Их убили прошлой осенью, мадам, — захлебываясь слезами, шептала она, уткнувшись пылающим лицом в мои колени. — Крестьяне подожгли наш замок. Папенька пытался их остановить, он вышел к ним совершенно безоружным... а маменьку растерзали прямо на ступенях парадной лестницы.
Я гладила ее по вздрагивающим худеньким плечам, чувствуя, как к горлу подступает ком ярости и жалости.
— Как же ты спаслась, дитя?
— Анри... наш старый, верный слуга. Он спрятал меня в пустой винной бочке, а ночью тайком вывез в телеге. Он укрыл меня в женском монастыре урсулинок. Я думала, что останусь там навсегда, приму постриг и буду до конца своих дней молиться за души родителей. Но потом пришли люди из Собрания.
Анабель содрогнулась, словно от сильного холода, вспоминая этот ужас.
— Они объявили, что монастырь теперь национализирован, что это «собственность нации». Всех монахинь просто выгнали на улицу, а обитель разграбили. Старый Анри снова нашел меня. Он сказал, что в провинции нас убьют, и наш единственный шанс — затеряться в большом Париже и найти старого друга моего отца.
Девушка подняла на меня заплаканные, полные отчаянной надежды глаза.
— Анри привел меня к дверям вашего особняка, мадам. Граф Воронцов сразу узнал меня.
Вечером, когда Анабель, утомленная слезами, уснула в своей комнатке, я спустилась в кабинет к Василию Петровичу. Муж стоял у окна, глядя на темные парижские улицы, освещенные тусклыми масляными фонарями.