Но самым сильным психологическим ударом для старой элиты стало девятнадцатое июня. В этот день Национальное собрание одним декретом отменило дворянство. Все титулы, гербы, ливреи и феодальные привилегии были объявлены вне закона. В одночасье герцоги и маркизы превратились в простых «граждан».
На следующее утро я проснулась от громкого скрежета и ругани во дворе нашего особняка. Накинув пеньюар, я выглянула в окно и замерла.
Архип, вооружившись тяжелым ломом и зубилом, безжалостно сбивал со створок наших парадных карет великолепные позолоченные гербы рода Воронцовых. Рядом стоял Василий Петрович, опираясь на трость, и невозмутимо руководил процессом.
Я поспешно оделась и спустилась во двор. — Василий Петрович! — ахнула я. — Что вы делаете? Это же кощунство!
— Это благоразумие, гражданка Воронцова, — иронично поклонился мне муж, и его глаза лукаво блеснули. — Декрет гласит: никаких гербов. Я предпочитаю, чтобы мои кареты испортил мой собственный слуга, а не пьяная толпа санкюлотов на улице, которая сожжет экипаж вместе с этими гербами. Титул, душа моя, это не кусок крашеного дерева. Истинное благородство в крови и в уме. А краску мы восстановим, когда вернемся в Петербург.
В июле реформаторы добрались до самого святого — до церкви. «Гражданское устройство духовенства» превратило священников в обычных государственных служащих на жалованье. Их заставили приносить присягу на верность конституции.
— Вот теперь они действительно разбудили зверя, — мрачно заметил граф, когда мы узнали эту новость. — Одно дело — отнять у людей гербы и титулы. Но отнять у них Бога... Франция расколется надвое. Те священники, что откажутся присягать, уведут за собой крестьян. Начнется гражданская война.
Но пока война не началась, Париж решил праздновать. Кульминацией этого странного, иллюзорного года стало четырнадцатое июля — первая годовщина взятия Бастилии, объявленная Праздником Федерации.
В тот день мы смешались с толпой на Марсовом поле. Это было грандиозное, циклопическое зрелище. Под проливным дождем сотни тысяч парижан, гвардейцев и делегатов со всей Франции собрались вокруг гигантского Алтаря Отечества.
В центре внимания снова был маркиз де Лафайет. Он гарцевал на своем знаменитом белом коне, принимая восторженные крики толпы, словно римский император. Епископ Талейран (тот самый, что недавно играл с мужем в пикет, а теперь без колебаний присягнул новой власти) отслужил торжественную мессу под открытым небом.
И вот настал главный момент. Король Людовик XVI поднялся, чтобы принести присягу на верность нации и закону. Толпа взревела от восторга. В воздух полетели шляпы, люди плакали и обнимались. Им казалось, что революция окончена, что монархия и свобода слились в вечном братском объятии.