Именно в этот момент тяжелая дубовая дверь, которую мы в пылу веселья забыли запереть на задвижку, тихо скрипнула и приоткрылась.
На пороге возник граф Воронцов.
Он был одет к выезду, с тростью в одной руке и какой-то распечатанной депешей в другой. Видимо, Василий Петрович искал меня по всему дому и решил заглянуть запросто, без стука.
Граф замер на пороге. Его всегда невозмутимое лицо на секунду вытянулось от изумления. Картина, представшая перед его глазами, была достойна кисти скандального французского живописца: его жена полуголая , в пене и с шампанским, служанки, жующие выпечку, кофейники, рассыпанные рогалики и атмосфера абсолютного, разнузданного девичника.
Горничные, охнув, синхронно вскочили с пуфиков. Прасковья подавилась рогаликом, а кто-то из девушек едва не выронил чашку.
Я же, сделав грациозный глоток шампанского, совершенно не смутившись, помахала мужу свободной рукой из-под пены.
— Добрый день, Василий Петрович! Не желаете присоединиться? У нас тут превосходный кофе и последние новости о моральном падении местной знати.
Граф медленно обвел взглядом наш раскрасневшийся женский батальон. Ироничная складка залегла у его губ, а в серых глазах запрыгали смешинки.
— Прошу простить мое бестактное вторжение в ваш тайный совет, графиня, — с безупречным светским поклоном, но едва сдерживая смех, ответил муж. — Я всего лишь хотел сообщить, что экипаж подан, но, судя по всему, дела могут подождать.
Он плавно прикрыл за собой дверь, но перед тем как исчезнуть, бросил через щель лукавый взгляд:
— И к слову, душа моя... Мой синий шлафрок идет вам гораздо больше, чем мне!
За дверью послышался его удаляющийся, раскатистый смех, а наша ванная комната снова взорвалась дружным, совершенно неаристократичным девичьим хохотом.
Узнав историю происхождения нашего невозмутимого смоленского камердинера и поразившись его сходству с портретами предков в замке Любомирских, я больше не могла относиться к нему как к обычной прислуге. Во мне проснулось искреннее, почти родственное сочувствие, и я изо всех сил постаралась найти общий язык с Архипом.
Начала я с малого: в повседневном общении стала подчеркнуто уважительно именовать его Архипом Васильевичем.
— Архип Васильевич, голубчик, не распорядитесь ли насчет чая для графа? — мягко просила я, проходя мимо него в гостиной.
Подобный политес со стороны хозяйки давал совершенно непредсказуемый эффект. Суровый камердинер, не привыкший к такому пиетету, каменел, густо краснел до самых корней своих жестких волос и крайне смущался. Он судорожно кланялся и поспешно ретировался, бормоча что-то нечленораздельное.