Каждый раз, когда я выныривала, я видела Василия Петровича. Он стоял на мелководье, неподвижный, как статуя, и его взгляд был прикован ко мне с таким напряжением, будто он охранял меня от самого Нептуна.
— Аннушка! — доносился его голос, слегка охрипший от ветра. — Вернись ближе к берегу, душа моя! Течение здесь коварное, ты ушла слишком далеко!
Он наблюдал за каждым моим движением с отчетливой тревогой. Для него, человека, привыкшего к жестким рамкам этикета, вся эта сцена — обнаженная женщина, исчезающая в пучине, её смех, доносящийся с середины бухты, её легкость — была чем-то абсолютно ирреальным, граничащим с безумием. Он видел во мне свою жену, свою графиню, своё главное сокровище, и то, что это сокровище так легко и дерзко растворялось в опасной морской стихии, приводило его в смятение.
— Василий Петрович, расслабьтесь! — кричала я ему в ответ, делая кувырок в воде и взбивая фонтан брызг. — Я здесь как дома!
Он лишь хмурился, сжимая набалдашник трости побелевшими пальцами, и не сводил с меня глаз до тех пор, пока я, наконец, не возвращалась к нему на мелководье.
Когда я выходила из воды, покрытая солью и сверкающими каплями, он немедленно накидывал на меня большой льняной плащ, бережно, почти благоговейно, кутая мои плечи. В его глазах я видела смесь мужского обожания и всё того же глубокого, неистребимого беспокойства за моё «неподобающее» поведение.
— Ты — стихия, Анна, — однажды тихо проговорил он, вытирая полотенцем мои мокрые волосы. — И эта стихия пугает меня больше, чем любые прусские пушки. Но, признаться... я бы ни на что не променял это зрелище.
Он смотрел на меня так, будто я была самой редкой драгоценностью в его коллекции, которую он так и не научился до конца понимать. В эти моменты я понимала, что наши поездки на пляж — это не просто купание. Это был наш общий секрет, наш способ быть свободными в мире, который был совсем не готов к таким, как мы.
глава тридцать четвертая
Глава 34. Портреты, «Картофельная война» и венские манежи
В июле неаполитанское солнце начало припекать по-настоящему, , и мы решили, что пора двигаться дальше.
Сборы нашего огромного багажа заняли несколько дней. К нашим и без того многочисленным сундукам добавились тяжелые, тщательно упакованные в деревянные ящики холсты — наши с графом портреты. Василий Петрович, не желая упускать шанс, нанял лучших местных мастеров. На этих полотнах итальянские живописцы, склонные к изящной лести, изобразили моего мужа эдаким мудрым римским патрицием, почти лишенным морщин, а меня — пышущей здоровьем античной богиней с неправдоподобно томным взглядом. Мы с мужем долго смеялись над этой театральностью, но портреты всё же везли с собой — для будущих поколений и украшения петербургских гостиных.