Её веер из страусиных перьев нервно затрепетал, создавая резкие порывы воздуха. Губы Каролины сжались в ниточку, а взгляд, устремленный на мой вырез, стал настолько ядовитым, что, казалось, мог прожечь брюссельские кружева. Она демонстративно отвернулась, шумно вздохнула и начала что-то резко, сквозь зубы выговаривать своей статс-даме, то и дело бросая в мою сторону косые, испепеляющие взоры.
«О боже, — мысленно взмолилась я, упираясь взглядом в мозаичный пол. — Ваше величество, пощадите свои нервы. Мне ваш длинный охотник за кабанами не сдался даже в комплекте со всей Сицилией. У меня есть свой граф, который в фехтовании и постели даст сто очков вперед любому Бурбону».
Василий Петрович, краем глаза заметивший грозовые тучи, сгущающиеся над женской половиной зала, проявил чудеса дипломатического лавирования. Он виртуозно перевел монолог Фердинанда с кабанов на закупку сицилийской пшеницы, а затем, галантно откланявшись, увлек меня прочь из зоны поражения ядовитых брызг королевской ревности.
Выйдя из палаццо на раскаленный неаполитанский воздух, я шумно выдохнула и сорвала с лица парадную маску благонравия.
— Василий Петрович, умоляю, скажите, что мы больше не вернемся к этим чудным венценосцам, — простонала я, прижимаясь к его плечу в карете. — Ваша старая знакомая, бледная моль, едва не расстреляла меня глазами на месте.
Граф Воронцов разразился своим фирменным раскатистым хохотом, нежно обнимая меня за талию.
— «Бледная моль»? О, Анна! Какая безжалостная, но точная дефиниция! — отсмеявшись, выдохнул он. — Каролина всегда отличалась бурным темпераментом при абсолютном отсутствии австрийского изящества её сестры. Не переживайте, душа моя. Завтра мы уезжаем на нашу виллу, подальше от двора. Пусть Фердинанд охотится без нас, а его супруга ревнует к теням. Наш неаполитанский отпуск принадлежит только нам.
глава двадцать девятая
Глава 29. Ночные откровения и неаполитанский манифест
Ночной Неаполь затихал неохотно, убаюканный далеким, мерным рокотом прибоя. В нашей спальне на вилле царил густой, бархатный полумрак, разбавляемый лишь призрачным серебром лунного света, который ложился ровными полосами на смятые шелковые простыни. Огромное створчатое окно было распахнуто настежь. Время от времени тяжелые портьеры лениво взлетали вверх от порывов ветра, и соленый, прохладный бриз с залива, пахнущий морем и нагретой за день хвоей пиний, приятно остужал наши разгоряченные тела.
Я лежала, прижавшись щекой к широкой, покрытой благородными шрамами груди Василия Петровича, и слушала спокойный, размеренный стук его сердца. Мы только что пережили еще одну ночь, полную той удивительной, чуткой страсти, на которую способна только умудренная жизнью «старая гвардия». Мой внутренний аналитик из двадцать первого века в такие минуты окончательно затыкался, признавая полную капитуляцию перед абсолютным физическим и эмоциональным комфортом. На севере бушевали интриги, во Франции зрел бунт, а здесь, в этой постели, я впервые в жизни чувствовала себя в абсолютной, железобетонной безопасности.