Граф снисходительно улыбнулся, похлопав меня по руке.
— Душа моя, ну какая армия? Кто в здравом уме пойдет на матушку-Россию после того, как мы били пруссаков и турок? Да и до Европы отсюда сотни верст.
— История непредсказуема, мой дорогой, — упрямо стояла я на своем, заглядывая в его серые глаза. — Я не прошу вас верить в войну. Я прошу вас верить в диверсификацию рисков. Вы ведь гениальный финансист! Давайте застрахуем и семейную память.
Я обвела взглядом витрины.
— Оставьте здесь управляющего и поля. Но коллекцию батюшки, картины, архивы... Давайте прикажем перевезти всё самое ценное в наш петербургский каменный особняк. Там надежнее. Ради моего спокойствия.
Василий Петрович долго смотрел на мое взволнованное лицо. Он вспомнил мои «пророчества» о бунтующих американских колониях. Он вспомнил, как я вышвырнула из России великого мага. Он был слишком умен, чтобы просто отмахнуться от моей настойчивости.
— Что ж. Если моей очаровательной жене не дают спать спокойно деревянные перекрытия и вид на Московский тракт... Я не могу ей отказать. Архип! — крикнул он, и эхо разнеслось по оружейной комнате.
Когда в дверях появился верный слуга, граф отдал короткий приказ:
— Скажи управляющему, чтобы начал готовить часть коллекции к отправке в столицу.
Я мысленно выдохнула и с благодарностью прижалась к плечу мужа. Тень корсиканского императора, еще не ставшего даже генералом, отступила. Если я не могла спасти усадьбу от пожара 1812 года, то хотя бы память о капитане-преображенце будет надежно укрыта от французских мародеров.
глава пятьдесят первая
Глава 51. Грехи молодости .
Налаженный быт смоленского имения держался на плечах удивительной женщины.
Глафира — так звали местную экономку и полноправную хозяйку усадьбы — совершенно не вписывалась в мой образ забитой крепостной крестьянки.Это была бодрая, румяная и невероятно веселая женщина лет шестидесяти. Ровесница моего мужа. Она носилась по дому с ключами на поясе, звонко отдавала приказы дворовым девкам, сама проверяла качество варенья и всегда встречала нас с Василием Петровичем широкой, открытой улыбкой.
Но что-то в её поведении, в том, как свободно она держалась в присутствии графа, и как тепло он с ней здоровался, не давало моему внутреннему аналитику покоя. Озарение настигло меня на третий день, когда в гостиную вошел наш неизменный, угрюмый Архип.
Камердинер принес поднос с чаем, а Глафира, поправлявшая скатерть, ласково и как-то по-матерински погладила его по плечу.
Архип, этот суровый сорокалетний мужик, которого боялись все наемные кучера Европы, вдруг смущенно улыбнулся и стал удивительно похож... на Василия Петровича.