глава сорок первая
Глава 41. Пыль дорог, морской бриз и незваные гости
Наше возвращение в Россию напоминало стремительный марш-бросок.
Оставив позади прохладные, целебные источники Карлсбада, мы оказались в самом пекле европейского лета. Июльская жара накрыла нас с головой. Наша карета, мчавшаяся по дорогам разморенной солнцем Германии к балтийскому побережью, превратилась в настоящую духовку на рессорах.
Мой внутренний человек из двадцать первого века готов был отдать половину фамильных бриллиантов за обычный автомобильный кондиционер. Я изнывала от духоты, обмахиваясь веером так, что едва не вывихнула кисть, и с тоской вспоминала прохладные залы венских дворцов. Василий Петрович переносил жару с истинно стоическим спокойствием, хотя даже он был вынужден сменить свои плотные кафтаны на легкие шелковые сорочки и постоянно промокать лоб батистовым платком.
Спасение пришло только в порту Любека.
Когда мы поднялись на борт зафрахтованного Архипом парусника, в лицо ударил свежий, соленый балтийский бриз. Я вцепилась в деревянные поручни палубы и дышала так жадно, словно не могла напиться этим воздухом. Морской переход до Кронштадта и далее к шпилям Петербурга пролетел как один долгий, прохладный сон.
И вот, наконец, гранитные набережные Невы.
Петербург встретил нас непривычно жарким, душным маревом, смешанным с запахом стоялой воды из каналов. Мы добрались до нашего особняка на Миллионной улице совершенно измотанными. Слуги суетились, разгружая бесчисленные сундуки с богемским серебром, итальянскими тканями и венским фарфором.
Я мечтала только об одном: погрузиться в огромную медную ванну, а затем рухнуть на чистые, прохладные простыни и проспать сутки напролет.
Но Петербург не прощает расслабленности. Мы не успели даже перевести дух в парадной гостиной, ожидая, пока горничные нагреют воду, как с улицы донесся грохот колес стремительно подъехавшего экипажа.
Двери распахнулись, и в гостиную, шурша немыслимым количеством розового шелка и разбрасывая вокруг себя густой аромат цветочных духов, влетела Амалия.
— Аннет! Дядюшка! — взвизгнула графиня Голицына, бросаясь мне на шею с такой силой, что я едва устояла на ногах.
Она расцеловала меня в обе щеки, затем подпорхнула к Василию Петровичу, который с легкой усмешкой подставил ей щеку, и снова закружилась по комнате. От ее «разбитого сердца», о котором она так безутешно рыдала в недавнем письме, не осталось и следа. Глаза Амалии горели фанатичным, восторженным огнем.
— Вы вернулись! Как вовремя, Боже мой, как вовремя! — щебетала она, обмахиваясь веером из павлиньих перьев. — Вы даже не представляете, что здесь творится! Весь свет сошел с ума! Граф Калиостро — это нечто невероятное!