глава шестидесятая
Рождественские дары и воронцовская семья
Рождество для меня всегда было совершенно особенным временем, но в этот 1779 год я решила привнести в него немного традиций из своего родного двадцать первого века. В восемнадцатом столетии отношения между господами и прислугой были строго регламентированы: на праздник дворовым людям полагалась чарка наливки, лишний кусок пирога, да, может быть, мелкая серебряная монета от щедрот барина.
Но мой внутренний демократ категорически отказывался следовать этим сухим, сословным правилам. Для меня Архип, Прасковья, Даша и остальные наши люди давно перестали быть просто безликой челядью, подающей пальто и накрывающей на стол.
Втайне от всех, за несколько недель до праздника, я развила бурную деятельность. Вооружившись кошельком (к счастью, Василий Петрович никогда не контролировал мои личные расходы), я совершила несколько партизанских вылазок по лучшим пражским лавкам.
Утром в день Рождества я велела собрать всю нашу дворню в просторной нижней зале. Слуги толпились у дверей, переминаясь с ноги на ногу. Они были одеты в свои лучшие ливреи и платья, но явно не понимали, зачем их созвали в таком парадном виде.
Когда мы с графом спустились по лестнице, я дала знак, и лакеи внесли в залу две огромные корзины, перевязанные яркими лентами.
Сюрприз удался на славу. Я лично подходила к каждому и вручала подарок.
Прасковья, получившая роскошную, невероятно мягкую пуховую шаль, о которой она могла только мечтать, расплакалась в голос и, позабыв политес, бросилась целовать мне руки. Тихая Даша замерла от восторга, благоговейно прижимая к груди отрез дорогого розового шелка на настоящее праздничное платье. Даже наш суровый Архип Васильевич, которому я торжественно вручила превосходную пенковую трубку и объемный кисет с лучшим голландским табаком, крякнул, густо покраснел и отвесил мне такой глубокий поклон, что едва не коснулся лбом начищенного паркета.
Остальные повара, кучера и истопники тоже не остались без внимания: кто получил серебряные пряжки для башмаков, кто — теплые шерстяные перчатки, кто — изящные гребни. Зала мгновенно наполнилась гомоном, радостным девичьим смехом и искренними, горячими благословениями в адрес «матушки-графини».
Василий Петрович наблюдал за этой небывалой сценой, элегантно опираясь на свою трость. В его глазах плясали веселые искорки, смешанные с глубокой, теплой нежностью. Когда растроганные слуги, кланяясь и утирая слезы радости, наконец разошлись по своим делам, унося сокровища, муж подошел ко мне и бережно обнял за талию.