Василий Петрович, сидевший рядом со мной, не разделял всеобщего бурного восторга. В отличие от легкомысленной французской знати, мой муж был тертым русским политиком, пережившим несколько дворцовых переворотов. Он опирался подбородком на серебряный набалдашник своей трости и мрачно смотрел на сцену.
— Бомарше смеется над аристократией, — со вздохом сказал граф, наклонившись ко мне, чтобы перекрыть шум очередного взрыва хохота в зале. — И мы, как последние идиоты, платим ему за то, чтобы он публично хлестал нас по щекам.
Я медленно сложила веер. В этот момент граница между мной — попаданкой Алисой, и графиней Анной Воронцовой — стерлась окончательно.
— Времена меняются, Василий Петрович, — тихо, но твердо ответила я, глядя прямо на смеющуюся, блистательную толпу. — Это только кажется безобидной театральной шуткой. Но закон власти суров и неизменен: над кем смеются, того больше не боятся.
Граф резко повернул ко мне голову. Его умные, проницательные глаза внимательно, словно впервые, изучали мое лицо. В них не было привычной ироничной снисходительности, с которой он обычно слушал женскую болтовню.
— «Над кем смеются, того не боятся...» — задумчиво, пробуя слова на вкус, повторил муж. — Боже правый, Анна. Вам не исполнилось и двадцати, но иногда вы рассуждаете так, словно прожили сотню лет и видели гибель империй. Вы пугаете меня своей прозорливостью.
— Я просто умею слушать, мой дорогой, — я мягко накрыла своей рукой его ладонь, лежащую на трости. — Когда слуга со сцены говорит господину, что тот ничем не лучше него, а господин в ответ лишь смеется, слуга делает вывод, что господин слаб. И рано или поздно слуга придет забрать его дом.
На сцене Фигаро продолжал плести свои интриги, зал рыдал от смеха, а в нашей ложе повисла тяжелая, пророческая тишина.
Граф Воронцов крепко сжал мои пальцы.
— Знаете, душа моя, — тихо произнес он, не сводя глаз с веселящегося партера. — Пожалуй, я напишу своему поверенному в Петербург. Пусть переведет часть наших французских активов в лондонские банки. Кажется, климат в этой прекрасной стране скоро станет весьма нездоровым.
Я облегченно выдохнула. Мой муж был гениален. Нам не нужно было дожидаться революции и террора. Мы насладимся Парижем, станцуем на их знаменитом версальском маскараде, а когда запахнет настоящей гарью — английский туман надежно скроет нас от любых бурь.
Глава девятнадцатая
Глава 19. Укрощение молний и пророчество для Нового Света
Если Версаль был храмом абсолютизма, то предместье Пасси, где располагалась резиденция американского посланника Бенджамина Франклина, стало местом паломничества вольнодумцев, философов и авантюристов со всей Европы.