— Значит, придется заказать новые маски, Василий Петрович, — я философски пожала плечами, хотя сердце уже билось в предвкушении грядущей авантюры. — Только умоляю, давайте обойдемся без костюма Пьеро. У меня на него аллергия.
Граф вопросительно приподнял бровь, не поняв моей шутки, но послушно кивнул. Версаль распахнул перед нами свои двери, и теперь оставалось лишь не потерять голову в этой головокружительной игре.
глава восемнадцатая
Глава 82. Смех Бомарше и предвестники бури
Слухи о том, что король Людовик XVI в гневе обещал скорее разрушить Бастилию, чем разрешить постановку «Женитьбы Фигаро», лишь подогрели интерес публики до градуса абсолютного безумия. Запретный плод всегда сладок, а когда он приправлен дерзким, ядовитым юмором Бомарше — от него невозможно отказаться. В конце концов, давление двора сделало свое дело, и монарх сдался.
Театр был взят штурмом.
Когда мы с Василием Петровичем прибыли к парадному подъезду, наша карета едва смогла пробиться сквозь плотную толпу экипажей. Аншлаг был не просто полным — он был историческим. Люди стояли в проходах, сидели на ступеньках, дамы падали в обмороки от духоты и тесноты, но никто не желал покидать зал. Воздух был густым от ароматов дорогих духов, пудры и наэлектризованного ожидания скандала.
Мы заняли места в роскошной ложе бельэтажа. Я смотрела вниз, на бурлящий партер, и чувствовала себя зрителем, который смотрит на веселящихся пассажиров «Титаника» за час до столкновения с айсбергом. Весь цвет Сен-Жерменского предместья, принцы крови, герцоги и фрейлины собрались здесь, сверкая бриллиантами и шелками.
Занавес поднялся. С первых же реплик зал начал взрываться хохотом.
Бомарше не просто шутил — он препарировал общество. Каждая реплика хитроумного слуги Фигаро была метким выстрелом в самые основы сословного строя. Когда со сцены прозвучал знаменитый монолог, обращенный к графу Альмавиве: «Вы дали себе труд родиться, только и всего!» — театр едва не рухнул от оваций.
И самое поразительное заключалось в том, что громче всех аплодировали и хохотали сами аристократы. Они хлопали дерзости, которая была направлена прямо против них самих. Они упивались собственным вольнодумством, играли в просвещенность, совершенно не понимая, что этот смех — звук пилы, подрезающей ветку, на которой они так уютно устроились.
Я обмахивалась веером из страусиных перьев, чувствуя, как по спине ползет холодный пот, несмотря на духоту в ложе. Мой мозг, помнящий уроки истории из двадцать первого века, кричал: «Глупцы! Вы же аплодируете своей собственной гильотине!»