И, наконец, в апреле мы добрались до Неаполя.
Это был апофеоз нашей итальянской весны. Неаполь бурлил, кричал, пел и жил на таких высоких скоростях, что у меня захватывало дух. На фоне ослепительно синего Неаполитанского залива возвышался грозный конус Везувия, из кратера которого лениво поднималась тонкая струйка белого дыма.
Мы сняли роскошную виллу на склоне холма, утопающую в цветущих бугенвиллиях. Вечера мы проводили на открытой террасе. Я сидела в плетеном кресле, потягивая ледяное, терпкое местное вино Лакрима Кристи, и слушала, как снизу, из порта, доносятся звуки мандолин и страстные неаполитанские песни.
Василий Петрович, расслабленный и загорелый, сидел напротив, раскуривая трубку. В Италии он словно сбросил с плеч добрый десяток лет. Его глаза довольно блестели, когда он смотрел на меня.
Я сделала глубокий вдох, наполняя легкие запахом моря и хвои пиний.
Господи, как же я была счастлива. Далеко на севере остался ледяной, промозглый Петербург с его змеиным двором, паранойей Павла и интригами Потёмкина. Далеко позади остался Париж, танцующий на пороховой бочке своей грядущей революции.
Здесь, в цветущей весенней Италии, под боком у дремлющего вулкана, я впервые за всю свою сумасшедшую историю попаданки чувствовала себя абсолютно свободной. Мой фиктивный, расчетливый брак обернулся самым надежным и теплым союзом, о котором можно было мечтать. Калейдоскоп итальянских впечатлений, разбавленный флорентийским мошенничеством, венецианскими брави и римскими фальшивками, сложился в идеальный, безупречный узор моей новой жизни.
глава двадцать восьмая
Глава 28. Неаполитанский кулуарный этикет и ревность бледной моли
Наше пребывание на роскошной вилле в Неаполе было бы абсолютно идеальным, если бы не суровая необходимость отдавать дань дипломатическому протоколу. Поскольку Василий Петрович был величиной мирового масштаба, весть о нашем прибытии мгновенно долетела до Палаццо Реале. Избежать официального визита ко двору Бурбонов было решительно невозможно.
Королевский двор Неаполя и Обеих Сицилий оказался весьма специфическим местом, разительно отличавшимся от утонченного Версаля и прагматичной Вены. Если Версаль пах духами и тонкими интригами, то здесь, казалось, сквозь помпезность южного барокко явственно проступал запах жареной рыбы и конского пота.
Когда нас ввели в малый тронный зал, мой внутренний аналитик из двадцать первого века немедленно включил режим сканирования и выдал краткое резюме: полнейшее эстетическое разочарование.
Король Фердинанд IV явился перед нами во всем своем сомнительном величии. Это был на редкость некрасивый, непропорционально длинный и на удивление скучный тип. С его огромным носом-плюхой, за который подданные ласково звали его Назоне (Носач), и вялыми, какими-то развинченными движениями, он больше походил на долговязого рыночного торговца, которого шутки ради нарядили в расшитый шелком камзол. Известный своей фанатичной страстью к охоте и полным пренебрежением к государственным делам, Фердинанд производил впечатление человека, у которого в голове вместо мыслей перекатываются лишь охотничьи дробины.