Граф, который держался обеими руками за свою трость, чтобы сохранить хоть какое-то подобие аристократической осанки, мрачно усмехнулся:
— Боюсь, душа моя, этого мерзавца не пустят даже в чистилище. Держитесь. В Италии превосходное искусство, но отвратительные рессоры.
Мы въехали в Милан измученные, пыльные, с синяками на боках и в абсолютно скверном настроении. Заселившись в приличную гостиницу, я проспала почти сутки, отказываясь выходить из комнаты.
Но на следующий день Милан искупил все наши дорожные страдания.
Выйдя на главную площадь города, я замерла, забыв о ноющей спине. Прямо передо мной возвышался Дуомо — Миланский собор.
Это была не просто архитектура. Это была застывшая в белом мраморе готическая симфония. Тысячи резных скульптур, сотни стрельчатых шпилей, вонзающихся в ярко-синее ломбардское небо, казались совершенно невесомыми, словно сплетенными из каменных кружев.
Мы с Василием Петровичем долго стояли на площади, задрав головы. Граф, оживившись, принялся увлеченно рассказывать об истории строительства этого чуда, которое возводили несколько веков. А я смотрела на сияющий на солнце мрамор и понимала: Италия стоила каждой отбитой на ее дорогах косточки. Наш южный вояж только начинался, и впереди нас ждала вся Европа.
глава двадцать пятая
Глава 25. Флорентийские иллюзии и цена тосканского гостеприимства
Если бы меня попросили описать март и апрель 1779 года одним словом, я бы, не задумываясь, ответила: калейдоскоп.
После миланской встряски мы, наконец, обзавелись более приличным, пусть и не таким роскошным, как наши петербургские, экипажем, и наш вояж на юг превратился в сплошное, непрерывное эстетическое наслаждение. Весна в Италии — это не робкое пробуждение природы, к которому я привыкла в России. Это буйный, красочный взрыв. Воздух полнился сладким, дурманящим ароматом цветущих лимонных и апельсиновых деревьев, а солнце согревало так щедро, что я окончательно забросила на дно сундука все свои бархатные накидки, переодевшись в легкие шелка.
Василий Петрович оказался идеальным чичероне — гидом, о котором можно было только мечтать. Его энциклопедические знания, приправленные тонким юмором и абсолютным равнодушием к туристической суете, открывали для меня Италию с самой лучшей стороны.
Сначала была Флоренция.
Колыбель Возрождения встретила нас терракотовыми крышами и строгим величием палаццо. Мы часами бродили по галерее Уффици, где мой муж, словно старых знакомых, представлял мне полотна Боттичелли и Тициана. Для моего ума, привыкшего к цифровым копиям на экранах smartphones в прошлой жизни, стоять в полуметре от этих шедевров, видеть каждый мазок кисти гения, было сродни религиозному откровению. Флоренция была спокойной, утонченной и дышала достоинством.