Он накрыл мою ладонь своей, и я почувствовала, как сильно сжимаются его пальцы. В этом жесте было признание того, что теперь мы — одна команда, два человека, знающих цену выстрела, и что наши жизни, такие разные и такие странно переплетенные, теперь защищены не только его опытом, но и моей меткой рукой.
глава тридцать вторая
Глава 32. Неаполитанская Венера и уроки свободы
Июль в Неаполе наступил внезапно, принеся с собой марево, от которого плавились камни и вяли цветы в садах. Воздух стал густым, тяжелым, пропитанным солью и запахом разогретой земли. Даже на террасе нашей виллы, где всегда гулял ветерок, дышать было трудно.
Мы сидели в гостиной, я лениво обмахивалась веером, когда не выдержала:
— Василий Петрович, я больше не могу. Я мечтаю только об одном — окунуться в море. Смыть с себя эту пыль и жару.
Граф, который в этот момент пытался сосредоточиться на чтении депеш из Петербурга, удивленно поднял взгляд. Его брови поползли вверх, а на лице появилось выражение искреннего недоумения.
— Искупаться? В море? Что за блажь, душа моя? Это же опасно, да и прилично ли графине Воронцовой лезть в пучину, как какой-нибудь неаполитанской рыбачке? К тому же, это требует навыка... нужно уметь плавать.
— Я умею, — твердо ответила я, встретив его взгляд. — И мне нужно это море, иначе я просто превращусь в соляной столп от этого зноя.
Я применила все свое искусство убеждения, пустила в ход улыбки и доводы о том, что в такую жару даже у Бурбонов головы плавятся. Василий Петрович, который не мог отказать мне ни в чем, когда я смотрела на него так, наконец, сдался, лишь ворча что-то о «безумных нравах века Просвещения».
Мы отправились в то самое уединенное место, где недавно упражнялись в стрельбе. Песчаный, пологий берег, ласковый прибой и прозрачная, изумрудная вода — лучшего места для маленького бунта против светских условностей было не найти.
Граф был настроен решительно. Он приказал своим людям, Жозефу и кучеру, отойти на добрую версту вдоль берега, выставив их «живым щитом» с приказом никого не подпускать и, упаси Боже, не оборачиваться. Сам он, верный своим привычкам, развернул раскладной походный стульчик в тени кареты, поправил парик и приготовился наблюдать.
— И как это будет происходить, душа моя? — спросил он, прищурившись на солнце.Я уловила легкие тонки ехидства.Ну хорошо....
Я лишь пожала плечами, чувствуя, как внутри разливается пьянящее ощущение свободы. Сбросив легкий шелковый плащ, я осталась в тончайшем, почти невесомом пеньюаре. Я повернулась к мужу спиной. Широкий ворот пеньюара позволял сделать одно плавное движение — я просто уронила его вниз, ступив на песок свободной от ткани. Не оглядываясь, не давая себе времени на сомнения и нелепый стыд, я пошла к кромке воды.