Тишина, наступившая после звона битого стекла, была абсолютной. Василий Петрович медленно опустил лорнет, который он привык приставлять к глазу в особо любопытных случаях, и посмотрел на меня с нескрываемым, неподдельным изумлением. Его рот был слегка приоткрыт, а в глазах читался такой восторг, какого я не видела даже во время обсуждения редких монет.
— Ста шагах... — пробормотал он, подходя ко мне и забирая пистолет. — С первого раза, с такой дистанции... Анна, где вы научились так владеть стволом? Это же уровень мастера!
Он засмеялся — искренне, по-мальчишески, — и, не удержавшись, притянул меня к себе, коротко поцеловав в висок.
— Я бы взял тебя в драгуны, душа моя! Клянусь всеми святыми, если бы ты оказалась в моем полку под Цорндорфом, мы бы не просто пруссаков гнали — мы бы взяли Берлин за один вечер!
-Хочу еще.-сказала я и игриво подула в ствол пистолета.
На обратном пути в Неаполь, когда карета мерно покачивалась на ухабах, а вечернее солнце окрашивало море в цвет спелого граната, граф заметно притих. Он долго смотрел в окно, а потом, словно продолжая какой-то свой, давний разговор с самим собой, нарушил тишину.
— Знаешь, — тихо сказал он, постукивая тростью по кожаному сиденью. — Сегодняшняя стрельба напомнила мне о вещах, которые я старался забыть. О дуэли с поручиком Кравцовым. Это было еще до моего отъезда в дипломатию, в самом начале гвардейской службы.
Я внимательно слушала, боясь прервать его поток воспоминаний.
— Мы стрелялись на пистолетах, как положено, — продолжал он, глядя куда-то сквозь стенку кареты. — Барьер, десять шагов. Утро было серое, холодное, как в преисподней. Оба промазали. Пули ушли в пустоту, и секунданты бросились нас мирить.
— Из-за женщины? — спросила я, стараясь, чтобы мой голос звучал ровно.
Василий Петрович криво усмехнулся.
— Если бы... В том-то и дело, что я был тогда изрядно пьян. Мы пили всю ночь в английском клубе, и какая-то глупая фраза, брошенная через плечо, превратилась в смертельный вызов. Причин я не помню до сих пор, как ни старался восстановить в памяти тот вечер. Но я навсегда запомнил звук... — он на секунду замолчал, и его лицо помрачнело. — Я помню, как скрипел морозный снег под моими ботфортами, когда мы сходились. Этот звук был страшнее любого выстрела. Он врезается в память так, что никакой пороховой дым его не вытравит.
Он посмотрел на свои руки, лежащие на коленях.
— Тогда я понял, Анна: стреляться из-за пустяка — занятие для безумцев или для тех, кому жизнь опостылела. С тех пор я поклялся себе, что буду использовать сталь и свинец только для защиты, а не для развлечения. Ты сегодня показала мне, что умеешь обращаться с этим оружием с куда большей холодностью и точностью, чем я в свои двадцать. И, честное слово, мне от этого стало даже как-то спокойнее.