Вся процедура заняла у него от силы секунд двадцать. Ни одного лишнего движения, никакой суеты. Чистая геометрия и безупречный автоматизм.
— Это огромный опыт сказывается, — уважительно протянула я, под впечатлением от увиденного. — Мой внутренний хронометрист поражен. Вы делаете это быстрее, чем я успеваю сообразить.
Граф лишь загадочно улыбнулся, пряча оружие обратно в ящик.
— Настоящий опыт, Анна, нарабатывается не в тиши кабинетов.
Полноценный ответ на этот намек я получила чуть позже, уже за ужином. Мы сидели на открытой террасе нашей виллы. На столе в серебряных подсвечниках оплывали восковые свечи, их подрагивающие огоньки отражались в бокалах с терпким Кьянти. Из порта доносился ленивый шум прибоя, а прохладный вечерний ветер шевелил ветви бугенвиллий.
Василий Петрович сегодня был настроен на редкую для него откровенность. Размягченный хорошим вином и уютом итальянского вечера, он внезапно начал рассказывать о своей молодости — о тех временах, когда он еще не носил шелковых камзолов дипломата, а его плечи стягивал тяжелый суконный мундир.
— Опыт, говоришь?.. — негромко произнес он, крутя в пальцах хрустальную ножку бокала. — В пятидесятых годах, во время Семилетней войны, мне довелось командовать драгунским полком. Мы тогда знатно потрепали пруссаков под Гросс-Егерсдорфом и Цорндорфом. Знаешь, что такое кавалерийская рубка, Анна? Это когда вокруг тебя стоит сплошной, оглушительный рев, земля дрожит от тысяч копыт, а воздух становится серым и горьким от порохового дыма. Ты не видишь ничего дальше трех шагов. Только чужие палаши, летящие в твою сторону, и безумные глаза вражеских лошадей. В такой круговерти у тебя есть только один шанс выжить — успеть перезарядить пистолет в седле одной рукой, пока вторая держит поводья. Ошибся на полдюйма, просыпал порох мимо полки — и ты труп.
Я слушала его, затаив дыхание. Перед моими глазами оживали страшные страницы учебников истории, которые в прошлой жизни казались лишь сухими строчками. Я посмотрела на его ухоженные, холеные руки с массивным перстнем и попыталась представить, как эти самые пальцы сжимали окровавленный палаш, прорубая дорогу сквозь прусскую пехоту.
— Это страшно, — тихо сказала я, чувствуя, как по коже пробежали мурашки, несмотря на теплый неаполитанский вечер. — Идти в такую атаку...
Василий Петрович медленно поставил бокал на скатерть. Его лицо, освещенное колеблющимся пламенем свечи, внезапно показалось мне отлитым из гранита. Вся его светская расслабленность испарилась, уступив место жесткой, хищной силе человека, который вершил историю Империи.