В этот день святой Анны на нашей улице стало двумя абсолютно счастливыми женщинами больше. А Василий Петрович, наблюдая за этой трогательной сценой из дверей своего кабинета, лишь понимающе качал головой: старый дипломат давно привык к тому, что его подарки в моих руках неизменно приобретают дополнительный, стратегический смысл для укрепления международных союзов.
глава восьмидесятая
. Глава 80. Рассветные слезы и невысказанная боль
Неаполитанские ночи обычно приносили долгожданную прохладу и крепкий, безмятежный сон, но в эту ночь что-то неуловимо изменилось. На исходе темноты, когда небо над заливом только начало окрашиваться в пепельно-серые предрассветные тона, Василий Петрович открыл глаза.
Он инстинктивно протянул руку, ища привычное тепло жены, но наткнулся лишь на смятые, уже успевшие остыть шелковые простыни.
Граф нахмурился. Тревога, легкая, но цепкая, заставила его немедленно подняться. Накинув шлафрок, он бесшумно прошел через полутемную спальню и гостиную, направляясь туда, откуда тянуло сырым, солоноватым сквозняком. Двери на террасу были приоткрыты.
Анна была там. Плотно запахнувшись в свой любимый теплый халат, она сидела у самых перил, подтянув колени к груди. Она не отрываясь смотрела на темную, свинцовую гладь залива, по которой бежали первые, робкие блики рождающегося утра. Ветер трепал ее распущенные волосы, но она, казалось, совершенно не замечала холода.
Василий Петрович тихо подошел ближе и замер. В неверном свете рассвета он увидел то, что заставило его сердце болезненно сжаться: по ее бледным щекам безостановочно, одна за другой, катились безмолвные серебристые дорожки слез. Для Анны — всегда такой жизнерадостной, ироничной, готовой посмеяться над любыми трудностями — эти тихие, горькие слезы были совершенно нехарактерны.
Он опустился на одно колено рядом с ее креслом и осторожно, чтобы не напугать, накрыл ее ледяные пальцы своей теплой ладонью.
— Что такое, душа моя? — мягко, с бесконечной тревогой спросил граф, вглядываясь в ее заплаканное лицо.
Анна вздрогнула, словно очнувшись от тяжелого оцепенения. Она перевела на него полный отчаяния взгляд, шмыгнула носом и, не пытаясь смахнуть слезы, выдохнула вопрос, который, очевидно, терзал ее уже очень давно:
— Почему у нас нет малыша?
Эти слова прозвучали в предрассветной тишине как звон разбитого стекла. Василий Петрович почувствовал, как тяжелый ком подступил к горлу. Он прекрасно понимал, откуда взялась эта боль. Ежедневные разговоры с Бьянкой о детях, возня с котятами, сам воздух этой виллы, пропитанный семейным уютом — всё это стало невыносимым напоминанием о том, чего был лишен их собственный дом.