Я сидела, потягивая прохладный квас, и с легким трепетом наблюдала за этим гостеприимным хозяином. Он и не подозревал, что через сто лет его правнук сделает эту усадьбу центром притяжения для всего читающего мира. Князь Волконский был человеком дела, прагматиком, влюбленным в свою землю, и в его глазах не было ни капли той рефлексии, которая позже станет визитной карточкой великого классика.
— Знаешь, Сергей Юрьевич, — произнес Василий Петрович, отламывая кусочек свежего хлеба, — а усадьба-то у тебя благословенная. Тихая, ясная... Может, и выйдет из этих мест что-то великое.
Князь только расхохотался, не подозревая, насколько пророческими были слова моего мужа. А я подняла рюмку, мысленно салютуя будущему, которое еще дремало в этих стенах, в этой тишине, среди лип и столетних дубов, ждущее своего часа.
глава пятидесятая
Глава 50. Смоленская идиллия и тень корсиканца
Оставив позади хлебосольную Ясную Поляну, наш кортеж продолжил свой неспешный путь на запад. Следующей остановкой, где мы решили задержаться перед долгим броском через Польшу в Богемию, стало старое родовое имение Воронцовых под Смоленском.
После пыльных трактов это место показалось мне настоящим земным раем. Роскошный, просторный господский дом с белыми колоннами стоял на возвышенности, откуда открывался захватывающий дух вид. Бескрайние, уже тронутые первой осенней позолотой поля, заливные луга, спускающиеся к извилистой речке, и густые, темные леса на горизонте — всё здесь дышало той исконной, могучей русской тишиной, которую невозможно найти ни в одном европейском парке.
Мы провели здесь целую неделю в абсолютном покое. Василий Петрович, сменив шелковый камзол на простой и удобный сюртук, по утрам запирался в кабинете с управляющим. Мой блестящий дипломат превращался во въедливого, прагматичного помещика: он скрупулезно проверял амбарные книги, выслушивал отчеты об урожае ржи и овса, вникал в нужды крестьян и отдавал распоряжения по ремонту мельницы.
После полудня, когда дела были закончены, он с гордостью показывал мне свои владения. Но главным сокровищем смоленского дома оказалась не богатая библиотека и не картины, а оружейная комната.
— Это всё собирал еще мой батюшка, — с особым, теплым блеском в глазах рассказывал граф, открывая передо мной тяжелые дубовые витрины. — Он был капитаном Преображенского полка. Начинал службу еще при Петре Великом, участвовал во всех его походах. Был под Нарвой, рубился со шведами под Полтавой, ходил в Прутский поход.
Я с замиранием сердца разглядывала тяжелые, потертые рукояти палашей, турецкие ятаганы с насечкой из серебра, массивные кремневые пистолеты и старые петровские фузеи. От этого холодного железа исходила мощная энергетика истории. Василий Петрович бережно взял в руки длинную, чуть изогнутую саблю.