Василий Петрович, наблюдавший за этой возмутительной, варварской сценой, громко и выразительно крякнул от изумления. Кажется, за все свои шестьдесят лет он ни разу не видел, чтобы титулованная дама в корсете и бриллиантах глушила вино, как загулявший матрос в портовом кабаке.
— Душа моя... — потрясенно выдохнул граф, осторожно забирая бутылку. — Что, во имя всех святых, сделал с тобой этот итальянский шарлатан?!
Тепло токайского начало действовать, расслабляя сведенные судорогой мышцы. Дрожь постепенно отпускала. Я посмотрела на взволнованного мужа помутневшим, усталым взглядом и позволила себе слабую, истеричную усмешку.Приятно поплыло в голове.То что надо....
— Ничего он со мной не сделал, Василий Петрович. Мы просто... сверили часы.
Граф непонимающе нахмурился, его брови сошлись на переносице.
— Какие еще часы, Анна? О чем вы говорите?
— Карманные, — тихо ответила я, глядя сквозь него. — Те самые, что отсчитывают время до конца. И его время, и время Светлейшего князя.
Я не стала ничего объяснять. У меня просто не было на это сил. Оставив растерянного мужа в гостиной с ополовиненной бутылкой токайского, я, покачиваясь, поднялась по лестнице в свою спальню.
Там я жестом отослала испуганную Прасковью, кое-как распустила шнуровку платья, даже не снимая корсета, рухнула на кровать прямо поверх покрывала и мгновенно провалилась в тяжелый, черный, спасительный сон без сновидений.
И началось ожидание.
Я ждала, что за мной придут. Ждала стука гвардейских сапог на лестнице, приказа об аресте, ссылки в монастырь за государственную измену или колдовство. В конце концов, я наговорила Потёмкину такого, за что в просвещенном восемнадцатом веке вполне могли отправит на Камчатку пасти крабов.
Но меня никто не беспокоил.
Ни в тот вечер. Ни на следующий день. Ни даже через два дня.
Я спала, просыпалась, чтобы съесть бульон, который мне приносила молчаливая Прасковья, и снова засыпала. Василий Петрович, проявив чудеса такта, не врывался ко мне с расспросами. Он лишь приказал никого не пускать в особняк и удвоил охрану у ворот.
Дни тянулись в звенящей, неестественной тишине. Из Зимнего дворца не поступало никаких вестей. Никаких курьеров от Екатерины. Никаких посланников от Потёмкина.
Эта тишина пугала больше, чем любые угрозы. Петербург словно замер, переваривая ту чудовищную пилюлю истины, которую я заставила проглотить его главных правителей. И я совершенно не представляла, каким будет их следующий ход.
глава сорок восьмая
Глава 48. Цена правды
Звенящая тишина, висевшая над нашим особняком три долгих дня, разбилась вдребезги на четвертое утро.