— Ах, если бы, Аннушка! Если бы... — он со вздохом поставил бокал на мраморный столик. — Он сын моей бедной сестры Марии.
Я замерла. В памяти всплыли слова, которыми он когда-то представлял мне секретаря: «его покойный батюшка был французским гувернером, а матушка — русской дворянкой». Пазл, наконец, сложился.
— Она была совсем юной и без памяти влюбилась, — тихо рассказывал Василий Петрович, глядя на темные воды залива. — Она родила его от того самого француза-гувернера и в родах умерла. Мой отец был в страшном гневе. Он считал, что сестра опозорила нашу фамилию, покрыла старинный род несмываемым пятном. Он хотел отдать бастарда в приют, вычеркнуть его из жизни.
Граф повернулся ко мне, и в его глазах я увидела ту самую стальную, упрямую волю, которая когда-то заставила его спасать своего ссыльного брата.
— Я не позволил. Я забрал малыша к себе на воспитание. Скрыл его от сплетен света, дал ему лучшее образование и вырастил как собственного сына. И, видит Бог, он стал лучшим человеком, которого я знаю.
Я смотрела на своего мужа, и мое сердце сжималось от щемящей, пронзительной любви. В этом жестоком восемнадцатом веке, где незаконнорожденных детей выбрасывали на улицу ради сохранения «чистоты крови», этот старый аристократ, рискуя гневом отца и репутацией, спас жизнь младенца и сделал его счастливым мужем и даже бароном.
— Ты невероятен! — выдохнула я, искренне, до слез восхищаясь масштабностью его души.
Я наклонилась и крепко, со всей страстью поцеловала его. И пусть весь мир вокруг нас катился к революциям и войнам, я точно знала, что замужем за самым благородным и потрясающим мужчиной своей эпохи.
глава семьдесят четвертая
Глава 74. Неаполитанское венчание
Венчание состоялось в одной из самых светлых и торжественных церквей Неаполя. Воздух под высокими сводами был густо пропитан сладковатым запахом ладана и ароматом тысяч белых роз, которыми, по приказу графа Воронцова, был щедро украшен алтарь.
Мы с Василием Петровичем занимали в храме особые места. Мы присутствовали здесь не просто как самые почетные гости, но как посаженые родители и единственная настоящая семья жениха.
Я смотрела, как наш Жозеф стоит у алтаря, и едва узнавала в нем прежнего сдержанного секретаря. В роскошном темно-синем бархатном камзоле, с гордой осанкой новоиспеченного барона, он выглядел невероятно статным и красивым мужчиной. Но всё его внимание, весь его мир в эту минуту был прикован к дверям церкви.
Когда зазвучала торжественная музыка и в проходе появилась невеста под руку с отцом , по рядам аристократов прокатился тихий, восхищенный шепоток.