— Чудесная идея, Василий Петрович! — искренне, с восторгом воскликнула я, бросаясь к нему на шею. — Просто гениальная!
Он со смехом поймал меня в объятия, усаживая к себе на колени, и крепко, горячо поцеловал.
В Карлсбаде у нас начался настоящий, запоздалый медовый месяц.
Отсутствие напряжения, теплые июньские вечера и абсолютное доверие друг к другу сотворили чудо. В стенах нашей снятой виллы мы забывали о светских условностях. Ночи стали долгими и удивительно страстными. Василий Петрович, сбросивший на водах груз лет, оказался неутомимым и невероятно нежным любовником, тонко чувствующим каждое мое желание.
Лежа в его объятиях после любви, прислушиваясь к шуму реки Теплы за открытым окном, я ловила себя на мысли, что совершенно, абсолютно не ощущаю разницы в возрасте между нами. Мой шестидесятилетний граф давал мне столько тепла, огня и уверенности в себе, сколько не смог бы дать ни один молодой, эгоистичный щеголь вроде Куракина.Моя душа из двадцать первого века и тело молодой аристократки восемнадцатого столетия наконец-то пришли в абсолютную, идеальную гармонию. Карлсбад подарил нам не только здоровье, но и настоящее семейное счастье, которое мы собирались обустроить по своим собственным правилам.
глава тридцать девятая
Наша карлсбадская идиллия казалась абсолютно непробиваемой, пока в одно из жарких июльских утр реальность не постучалась в наши двери в виде пухлого почтового пакета.
Мы сидели в гостиной нашей виллы. Я лениво перебирала эскизы новых серебряных подсвечников, а Василий Петрович курил свою утреннюю трубку, когда постучавшись, вышел Жозеф. В руках секретарь держал серебряный поднос с корреспонденцией.
Среди счетов от портных и светских записок из Вены выделялся один конверт. Тяжелый, из плотной гербовой бумаги, запечатанный массивной сургучной печатью.
Мой взгляд мгновенно выцепил знакомый вензель. Внутри всё похолодело. Длинные щупальца петербургского двора дотянулись до нас даже в богемских лесах.
— Письмо на ваше имя, графиня, — невозмутимо произнес Жозеф, подавая мне конверт. — Из Санкт-Петербурга.
Я отложила эскизы и взломала сургуч. Почерк был размашистым, властным и не терпел возражений. Писал сам Светлейший князь Григорий Александрович Потёмкин.
Он начал с витиеватых поздравлений, осведомился о здоровье моего супруга, а затем быстро и жестко перешел к сути. Князь писал, что медовый месяц затянулся, что Матушка-Императрица скучает по своей любимой фрейлине, а ему, Потёмкину, крайне не хватает моих «острых глаз и верного ума» при дворе. В завуалированной, но абсолютно недвусмысленной форме мне приказывали сворачивать европейские каникулы и возвращаться в столицу, чтобы снова стать его тайным агентом и политическим громоотводом в играх против Павла.