Я продолжала смеяться, обсуждать с герцогиней де Шартр крой рукавов и обещать принцессе прислать рецепт русских медовых пряников. Я сделала всё, чтобы стать своей в их блистательном кругу. Их покровительство было мне необходимо для абсолютной безопасности и триумфа при дворе.
Но выходя из Отель-де-Тулуз и садясь в свою карету, я почувствовала, как по спине катятся капли холодного пота.
«Мы не задержимся здесь надолго, — твердо пообещала я себе, глядя на проплывающие мимо парижские улицы. — Как только Василий Петрович закончит свои финансовые дела, мы уедем. В Англию, в Италию, куда угодно. Я не желаю быть здесь, когда этот кукольный домик рухнет».
глава двадцать первая
Глава 21. Ярмарка тщеславия и философия за карточным столом
Декабрьский Париж закружил меня в таком бешеном водовороте визитов, приемов и развлечений, что я едва успевала менять наряды. До Рождества оставалось всего две недели, и французская столица, казалось, решила сжечь все свои запасы энергии в едином праздничном огне.
Каждое утро Жозеф приносил мне на серебряном подносе гору надушенных конвертов. Приглашения сыпались от самых влиятельных домов аристократического Парижа: балы, малые ужины, музыкальные вечера. Где-то за океаном полыхала война с Англией, Бенджамин Франклин вел изнурительные переговоры, гили солдаты, но здесь, в Сен-Жерменском предместье, это ровным счетом никого не интересовало.
— Война? Ах, какая скука, графиня! — отмахивались дамы в салонах, обмахиваясь расписными веерами. — Вы лучше скажите, как вам новая постановка в опере-комик?
Театр был настоящей религией Парижа. Главным культурным событием сезона считалось посещение Комеди Франсез. Именно в этом, 1778 году, французская столица стала свидетельницей невероятного триумфа Вольтера. И хотя великий старец ушел из жизни несколько месяцев назад, поход в театр, чтобы прикоснуться к легенде и посмотреть пьесы, на которых еще витал дух его недавнего присутствия, оставался абсолютным, непререкаемым трендом. Ложи бронировались на недели вперед.
Но если Вольтер царил на сцене, то в умах аристократии безраздельно властвовал другой философ — Жан-Жак Руссо.
Это было поистине комичное зрелище для моего прагматичного ума из двадцать первого века. Мы собирались в роскошных, залитых светом тысячесвечовых люстр салонах. Дамы в шелках, стоимостью в годовой бюджет небольшой деревни, играли пасторальные мелодии на клавесине, читали друг другу возвышенные стихи и с придыханием обсуждали идеи Руссо о «возврате к природе» и естественной простоте. Никто из этих «любителей природы», разумеется, не согласился бы прожить в деревне без армии слуг и дня, но рассуждать об этом было невероятно модно.