— Ах, графиня Воронцова! — принцесса де Ламбаль приветливо протянула мне руку. Вблизи она казалась еще более хрупкой, почти прозрачной. — Королева так много рассказывала о вашей проницательности. Ваше платье просто charmant! Роза превзошла саму себя.
— Благодарю вас, Ваше Высочество, — я опустилась в безупречном реверансе, мягко улыбаясь. — Но даже шедевры мадам Бертен меркнут перед тем изяществом, которым пронизан ваш дом. В Петербурге мы лишь пытаемся подражать вашему непревзойденному вкусу.
Лесть была грубоватой по меркам двадцать первого века, но в Версале она работала как часы. Дамы благосклонно заулыбались, приглашая меня в свой тесный, надушенный кружок.
Я старалась изо всех сил. Я играла роль идеальной собеседницы: рассказывала им забавные, слегка приукрашенные истории о катании на ледяных горах в России, восхищалась их собачками, искусно вставляла реплики о последних театральных сплетнях. Герцогиня де Шартр одобрительно кивала, а принцесса де Ламбаль то и дело заливалась тихим, серебристым смехом, касаясь моей руки своим кружевным веером.
Я пила изысканный чай из севрского фарфора, улыбалась им в ответ и чувствовала, как внутри меня медленно, липкой волной поднимается первобытный, ледяной ужас.
Мой внутренний историк, разбуженный видом этих беспечных женщин, безжалостно подкидывал мне картины будущего.
Я смотрела на принцессу де Ламбаль. На ее милую, добрую улыбку, на тонкую, лебединую шею, украшенную узкой бархатной ленточкой, на ее изящные белые ручки. И не могла отделаться от страшного видения.
1792 год. Всего через четырнадцать лет. Сентябрьские убийства. Эту самую нежную, преданную королеве женщину растерзает обезумевшая революционная толпа. Ее изобьют, изувечат, а эту самую прекрасную белокурую голову, которой я сейчас так мило улыбалась, насадят на пику и понесут по улицам Парижа, чтобы показать из окна тюрьмы Тампль рыдающей Марии-Антуанетте.
У меня внезапно пересохло в горле. Фарфоровая чашка в моих руках едва заметно дрогнула, издав тихий звон.
— Графиня, вам нехорошо? — заботливо спросила де Ламбаль, склонив ко мне свою хорошенькую головку. — Вы побледнели. Возможно, в салоне слишком натоплено?
— Нет-нет, Ваше Высочество, — я заставила себя сделать глоток чая и растянула губы в самой безмятежной улыбке, на которую была способна. — Просто вспомнила, как сильно качало наш корабль в Северном море. Мимолетная дурнота. Рядом с вами так уютно, что все тревоги забываются.
Она понимающе улыбнулась и перевела разговор на новую постановку в Опере.
Они ничего не знали. Они сидели на вершине вулкана, пили нектар и обсуждали цвет лент, в то время как магма под ними уже начинала закипать. Эти женщины были законодательницами мира, который был обречен на полное, кровавое уничтожение.