Я слушала шум неаполитанского прибоя и чувствовала, как к моему безграничному уважению к этому человеку прибавляется еще одна, мощнейшая грань. За его ироничными улыбками и бархатными кафтанами скрывалась не просто прагматичность, а глубочайшая, самоотверженная преданность семье.
— Мы добьемся этого, Василий Петрович, — я приподнялась и решительно посмотрела ему в глаза. — Если понадобится, я сама найду нужные аргументы для Государыни. В конце концов, у нас с вами отличный опыт решения... невыполнимых государственных задач.
Граф Воронцов улыбнулся — светло и с невероятным облегчением, словно скинул с плеч многолетний пудовый груз. Ветер с моря взметнул легкие портьеры, принося прохладу, но в нашей постели было тепло от доверия, которое теперь стало абсолютно, нерушимо полным.
глава семьдесят вторая
Глава 72. Июньское утро и разбитая присяга
Утро выдалось ясным и по-южному безмятежным. Мы завтракали на террасе нашей неаполитанской виллы, наслаждаясь свежим морским бризом, который приносил долгожданную прохладу. На столе, покрытом белоснежной скатертью, стояли серебряный кофейник, свежие фрукты и хрустящие тосты.
После вчерашних ночных откровений о ссыльном брате Андрее между нами словно рухнула последняя невидимая стена. Василий Петрович выглядел задумчивым, но его лицо больше не скрывала привычная маска светской иронии.
Отпив крепкого кофе, граф посмотрел на сверкающую гладь Неаполитанского залива и, словно продолжая наши ночные разговоры об истории и судьбе, заговорил.
— Знаешь, Анна, Амалия тогда сказала тебе чистую правду. В молодости я действительно был гвардейцем и участвовал в перевороте шестьдесят второго года. Но светские сплетницы видят в этом лишь романтику и парадные мундиры. Никто не знает, что на самом деле творилось у нас в душах в то июньское утро.
Я отложила серебряную вилку и обратилась в слух. Мой внутренний историк затаил дыхание: одно дело — читать сухие строки в энциклопедии про свержение Петра III и воцарение Екатерины Великой, и совершенно другое — слушать человека, который сам, своими руками, делал эту историю.
— Я был тогда полковником гвардии, — голос Василия Петровича зазвучал глуше, погружаясь в водоворот памяти. — Воздух в столице в те дни можно было резать ножом. Император Петр Федорович отвернул от себя всех: он презирал русскую армию, боготворил прусского короля Фридриха, с которым мы только что проливали кровь в Семилетней войне, и открыто грозился сослать жену в монастырь. Мы понимали, что если он останется на троне, Империя превратиться в прусскую провинцию. Заговор зрел, как нарыв.