Граф сжал ручку фарфоровой чашки так, что побелели костяшки пальцев.
— Когда пришел условный сигнал, братья Орловы уже привезли Екатерину Алексеевну из Петергофа в казармы Измайловского полка. Я помню этот момент до мельчайших деталей. Я вывел своих людей на плац. Солдаты смотрели на меня, ожидая приказа. И я... я отдал этот приказ. Я повел свой полк к Зимнему дворцу, чтобы вместе с другими офицерами и генералами посадить на престол новую Государыню.И она была с нами.На коне.В мундире зеленом преображенского полка.Прекрасная как богиня войны...
Он замолчал, глядя на свои руки. Те самые руки, которые когда-то сжимали поводья и эфес тяжелого гвардейского палаша.
Я ожидала услышать в его голосе гордость — ведь он был одним из творцов золотого века Екатерины, человеком, спасшим страну от сумасбродного монарха. Но вместо торжества в глазах Василия Петровича плескалась глубокая, застарелая боль. А мне трудно было представить грузную матушку Екатерину в офицерском мундире и на коне верхом....А ведь она тоже была молода и стройна...
— Я пошел против присяги, душа моя, — тихо, с горьким надрывом произнес старый граф. — Петр Третий был моим законным государем. Я целовал крест на верность ему. И это мой самый страшный грех.
Слова прозвучали как исповедь. Для моего циничного разума из двадцать первого века политический переворот ради спасения государства казался абсолютно логичным и оправданным шагом. Но для русского дворянина восемнадцатого столетия, воспитанного на понятиях абсолютной чести и священного долга перед помазанником Божьим, клятвопреступление оставалось незаживающей раной.
— Вы спасли Россию, Василий Петрович, — я мягко, но твердо накрыла его напряженную ладонь своей. — Если бы Петр Третий остался у власти, страна бы умылась кровью в бессмысленных прусских авантюрах. Вы сделали то, что должны были сделать как патриот.
— История оправдывает победителей, Анна, — грустно усмехнулся он, не отнимая руки. — Государственные мужи могут называть это спасением Отечества. Но когда я остаюсь наедине с собой... Я помню, что я офицер, нарушивший свое слово. И именно поэтому я так легко принял опалу своего брата Андрея. Я сам бунтовал против царя. Какое право я имею осуждать брата за то, что он поднял бунт против императрицы ради другого свергнутого монарха? Мы оба — клятвопреступники, просто моя ставка сыграла, а его — нет.
В его словах была такая безжалостная, кристальная честность, что у меня перехватило дыхание. Он не искал себе оправданий, не прятался за красивые лозунги. Он просто жил с этой ношей, неся ответственность за каждый свой шаг.