Мой внутренний психолог из двадцать первого века праздновал абсолютную победу. Никаких слез, никакой дрожи, никаких упреков. Только чистый, рафинированный триумф.
Я чуть вздернула подбородок и одарила Бриллиантового князя идеальной, ледяной улыбкой. Медленно, с истинно королевским достоинством, я протянула ему руку, затянутую в тонкую белую перчатку.
— Князь Куракин, — мой голос прозвучал ровно и приветливо, без малейшей тени волнения. — Какая неожиданная... и приятная встреча. Добро пожаловать в наш дом.
Куракин судорожно сглотнул. Краска густо залила его лицо, пробиваясь даже сквозь слой пудры. У него не было выбора. На глазах у всего парижского бомонда и моего влиятельного мужа он был вынужден склониться в глубоком поклоне.
Его губы едва коснулись моей перчатки. Пальцы князя предательски дрожали.
— Г-графиня... — выдавил он из себя срывающимся голосом. — Вы... вы ослепительны. Ваше сияние затмевает...
— Оставьте ваши парижские комплименты для местных актрис, князь, — мягко, но с убийственной иронией перебила я, забирая свою руку. — Здесь они ни к чему. Проходите к гостям, шампанское сегодня превосходно.
Куракин, окончательно раздавленный и потерявший весь свой лоск, попятился, бормоча невнятные слова благодарности, и поспешил раствориться в толпе гостей, словно побитый пес.
Я сделала элегантный глоток шампанского из поданного бокала.
— У вас удивительно интересные знакомые в Париже, душа моя, — тихо, с легкой усмешкой заметил Василий Петрович, наклонившись к моему уху. — Мне показалось, или нашего дорогого Александра Борисовича только что хватил удар?
— Вам не показалось, мой дорогой, — я искренне улыбнулась мужу, чувствуя, как с души спадает последний тяжелый камень прошлого. — Просто иногда призраки прошлого забывают, что живые люди умеют двигаться дальше. А теперь, граф, познакомьте меня вон с тем очаровательным аббатом.
Вечер продолжался. Парижский свет сверкал и переливался, но главную партию этого бала я уже выиграла.
глава четырнадцатая
Глава 14. Эпистолярные страдания и билеты в Версаль
Разумеется, «Бриллиантовый князь» не сдался так легко. Мужское самолюбие, взращенное на абсолютном обожании петербургских и парижских красавиц, просто не могло переварить столь ледяного, презрительного отказа.
Он подловил меня в конце того же вечера, когда основная масса гостей уже разъезжалась, а я на минуту осталась одна в малой цветочной галерее. Куракин вынырнул из-за портьеры, бледный, лишенный своего обычного лоска, и попытался преградить мне дорогу.
— Анна, умоляю, выслушайте меня! — горячо зашептал он, прижимая руки к груди. Алмазы на его перстнях нервно блеснули. — Вы не понимаете... Я был вынужден! Мой дядя, Панин, политика... Меня заставили уехать, но я всегда, слышите, всегда любил только вас!