Гости прибывали нескончаемым потоком. В основном это были старые французские друзья графа: убеленные сединами маркизы, дипломаты, остроумные аббаты и дамы в немыслимых фижмах. Я легко поддерживала светскую беседу на безупречном французском, изящно шутила о погоде и даже умудрилась польстить какому-то герцогу, процитировав Вольтера. Французы были очарованы «молодой русской медведицей», оказавшейся столь утонченной.
Но среди пестрой парижской толпы мелькали и знакомые лица русских аристократов, волею судеб оказавшихся во Франции.
Мажордом у дверей торжественно стукнул жезлом об пол:
— Его Светлость, князь Александр Борисович Куракин!
Мое сердце на мгновение пропустило удар, а затем забилось ровно и холодно, как швейцарский хронометр.
Александр Куракин. Моя первая, глупая, наивная петербургская любовь. Тот самый человек, который клялся мне в вечной страсти, а затем трусливо предал, стоило политическому ветру подуть в другую сторону. Он сбежал в Париж, оставив меня на растерзание двору, и обзавелся здесь французской содержанкой и бастардом.
Он вошел в залу с присущей ему театральностью. «Бриллиантовый князь» вполне оправдывал свое прозвище: пуговицы его камзола, пряжки на туфлях, эфес шпаги и даже кольца на пальцах сверкали крупными, чистейшими алмазами. Он шел, привычно купаясь во внимании публики, вальяжный, красивый и бесконечно самовлюбленный.
Подойдя к хозяину дома, Куракин галантно расшаркался.
— Граф Воронцов! Какая радость видеть вас в добром здравии в столице мира! — елейным голосом произнес он. — Весь Париж только и говорит о вашем возвращении и о вашей...
Куракин повернул голову, чтобы поприветствовать новую хозяйку дома, и слова застряли у него в горле.
Он остолбенел. Его идеальная, снисходительная улыбка медленно, жалко сползла с лица, словно тающий воск. Широко распахнутыми глазами он смотрел на меня, не веря собственному зрению.
Он ожидал увидеть кого угодно: знатную старую деву, обедневшую французскую графиню, любую политическую пешку. Но перед ним стояла я. Та самая бесправная фрейлина Одоевская, которую он счел недостаточно выгодной партией. Только теперь эта была графиней Воронцовой, женой одного из самых могущественных и богатых вельмож Империи, и на ее шее сияли бриллианты, по стоимости превосходящие весь его хваленый камзол.
В его глазах промелькнул целый спектр эмоций: шок, неверие, затем мучительное осознание собственной ошибки и, наконец, самый обыкновенный, банальный испуг. Он понимал, какую власть я теперь имею.
Повисла неловкая пауза. Василий Петрович, обладавший нюхом старой гончей, мгновенно уловил повисшее в воздухе напряжение. Он чуть прищурился, переводя взгляд с бледного Куракина на мое абсолютно спокойное лицо.