Мой внутренний голос из двадцать первого века откровенно зевнул. Это было даже не смешно — это было жалко. Я смотрела на человека, из-за которого когда-то проливала слезы отчаяния, и не чувствовала ровным счетом ничего, кроме легкой брезгливости к его трусости.
— Князь, — я изящно обогнула его, даже не замедлив шага. — Ваши политические оправдания так же скучны, как и ваши клятвы. Вы сделали свой выбор в Петербурге. Я сделала свой. Освободите дорогу, меня ждет муж.
Я ушла, не оглядываясь. Но отвергнутый нарцисс — это стихийное бедствие.
Уже на следующее утро начались «военные действия». Куракин принялся заваливать меня письмами. Лакеи приносили пухлые конверты, щедро надушенные мускусом и запечатанные гербовым сургучом, по три штуки на дню. Я даже не вскрывала их, прекрасно представляя содержимое: километры высокопарных французских фраз, обещания бросить всё к моим ногам и мольбы о тайном свидании.
На пятый день, когда на моем туалетном столике скопилась внушительная горка этой макулатуры, мое терпение лопнуло. Я собрала все нераспечатанные конверты в охапку и решительным шагом направилась на половину мужа.
Василий Петрович сидел в своем кабинете, просматривая какие-то векселя через лорнет.
— Доброе утро, мой дорогой, — я подошла к его массивному столу из красного дерева и с легким стуком вывалила всю стопку писем прямо поверх его бумаг.
Граф опустил лорнет. Его брови удивленно поползли вверх, когда он распознал на сургуче герб князей Куракиных.
— Что это, Анна? — с любопытством спросил он.
— Эпистолярные страдания нашего Бриллиантового князя, — невозмутимо ответила я, усаживаясь в кресло напротив. — Пишет по три раза на дню. Полагаю,что клянется в вечной любви и объясняет, почему он не мерзавец, а просто жертва обстоятельств.
Василий Петрович посмотрел на гору писем, затем на меня, и в его глазах вспыхнул тот самый искристый, лукавый огонек. Кажется, моя абсолютная честность снова привела его в восторг.
— И что мне с ними делать, душа моя? — мягко, с затаенной улыбкой спросил муж, постукивая лорнетом по столу.
— Да что угодно, — я беспечно пожала плечами. — Можете растапливать ими камин. Можете написать ему ответ от моего имени с просьбой не засорять наш дом макулатурой. А можете просто выбросить. Я принесла их вам, чтобы у вас не возникло даже тени сомнения, если кто-то из светских сплетников решит донести вам об этой осаде.
Воронцов тихо, довольно рассмеялся. Он встал, подошел ко мне и с невероятной нежностью поцеловал мою руку.
— Вы удивительная женщина, Анна. Любая другая на вашем месте тайком читала бы эти послания и упивалась своей властью над бывшим любовником. Я ценю вашу прямоту. Я распоряжусь, чтобы слуги больше не принимали корреспонденцию с этим гербом.