И пища многих будет смерть и кровь…
Князь замер. Поэзия, пропитанная такой чудовищной, кровавой безысходностью, пробрала его до костей.
— Вы хотите предсказаний? — я возвысила голос, переходя на безжалостную, рубленую прозу. — Слушайте же. И ты слушай, чародей!
Я резко указала пальцем на Калиостро. Тот тихо пискнул.
— Твой путь окончится в тысяча семьсот девяносто пятом году. Ты сгниешь заживо в каменном мешке тюрьмы Сан-Лео, умоляя инквизиторов о милосердии, забытый всеми, лишенный своей магии и своего разума!
Калиостро сполз по стене, закрыв лицо руками. Он не пытался спорить. Он верил каждому моему слову, потому что его собственная интуиция кричала ему, что я говорю абсолютную, неотвратимую правду.
Я повернулась к Потёмкину. Лицо Светлейшего стало мертвенно-бледным.
— Вы, князь, — я подошла к его столу вплотную. — Строитель империй. Создатель флота. Тысяча семьсот девяносто первый год. Молдавская степь. Вы умрете прямо на траве, по дороге на Николаев, задыхаясь от лихорадки, так и не завершив свои великие дела. Через двенадцать лет.
Потёмкин тяжело рухнул в кресло. Его пальцы судорожно вцепились в дубовые подлокотники. Он хватал ртом воздух, словно выброшенная на берег рыба.
— Франция, которой вы так восхищаетесь, — безжалостно продолжала я, вбивая гвозди в их картину мира. — Добрый король Людовик, чей хлеб я недавно ела... Тысяча семьсот девяносто третий год. Революция. И его голова, и голова королевы Марии-Антуанетты скатятся с эшафота, а их кровь будет пить парижская чернь!
— Замолчи... — хрипло, едва слышно выдавил Потёмкин, но я уже не могла остановиться. Плотина прорвалась.
— Наш цесаревич Павел. Он станет Императором. Но в тысяча восемьсот первом году его задушат генеральским шарфом в собственной спальне его же офицеры! Его сын, Александр, умрет вдали от столицы, в Таганроге, в тысяча восемьсот двадцать пятом! А когда придет время... В тысяча девятьсот восемнадцатом году последнего русского царя расстреляют в сыром подвале вместе с женой, дочерьми и больным сыном! И империя сгорит дотла!
В кабинете повисла мертвая, звенящая, невыносимая тишина.
Слова, насыщенные кровью, датами и абсолютной, математической точностью грядущего, придавили этих двоих к полу тяжестью бетонной плиты. Это были не туманные бредни о «свете и тьме», которые привык продавать Калиостро. Это была холодная хроника неизбежного.
Итальянец стоял на коленях, тихо подвывая и раскачиваясь из стороны в сторону.
Потёмкин, величайший человек эпохи, непобедимый полководец и фаворит, сидел в кресле, совершенно бледный. По его бледному лицу катились крупные капли пота. Его трясло. Он посмотрел на меня своим единственным глазом, в котором теперь плескался первобытный, суеверный ужас, смешанный с восхищением.ОН МНЕ ПОВЕРИЛ....