Тот же разлет бровей. Тот же упрямый подбородок.
Математика в моей голове сложилась мгновенно: графу около шестидесяти, Архипу около сорока. Значит, верный слуга родился, когда Василию Петровичу было едва за двадцать.
Едва за прислугой закрылась дверь, я повернулась к мужу, который с невозмутимым видом помешивал чай серебряной ложечкой.
— Василий Петрович, — я прищурилась, отставляя чашку. — Скажите мне честно. Ведь Архип — ваш сын. А Глафира... его мать.
Граф замер. Серебряная ложечка звякнула о тонкий фарфор. На мгновение в его глазах мелькнула растерянность, но он был слишком честен со мной, чтобы отпираться. Он тяжело вздохнул и отложил ложечку.
— Грехи молодости, душа моя, — тихо признался граф, глядя не на меня, а на закрытую дверь. — Я был очень молод...
Мой разум человека двадцать первого века не спешил судить его. В эту эпоху право первой ночи и незаконнорожденные дети от крепостных были нормой, о которой не принято было говорить вслух. Но меня тронуло другое: он не бросил её, не продал, а сделал хозяйкой дома, а сына забрал с собой, сделав своим самым доверенным лицом, распоряжавшимся золотом и логистикой.
— Она ваша первая женщина? — так же тихо, без тени осуждения спросила я.
Василий Петрович медленно перевел на меня взгляд и мягко, с ноткой ностальгической грусти улыбнулся.
— Ты очень проницательна, душа моя. Да. Глафира была первой. И она оказалась достаточно мудрой, чтобы никогда не требовать от меня невозможного, а я — достаточно благодарным, чтобы заботиться о них всю жизнь.
Он потянулся к своей чашке, словно пытаясь скрыть легкое волнение за привычным светским жестом.— У Архипа здесь, в имении, живет семья. У него прекрасная жена и уже сыновья-подростки. Крепкие, смышленые парни.
— Но они всё еще ваши крепостные, — мой голос внезапно стал жестким. Одно дело — читать про это в исторических романах, и совсем другое — видеть, как верный сын прислуживает отцу, формально являясь его рабом.
Граф примирительно поднял руку, спеша оправдаться.
— В завещании я им отписал часть своего состояния, — признался он с чувством выполненного долга. — И они получат вольную. Все. Архип, Глафира, его жена и дети. Я позаботился об их будущем, Анна.
Я смотрела на него и не могла понять этой странной аристократической логики. Человек доверяет свою жизнь, свои деньги и европейские вояжи родному сыну, обещая ему свободу только после своей смерти!
— Так зачем ждать завещания? — я подалась вперед, упираясь ладонями в стол. — Дай им вольную сейчас!
Василий Петрович искренне опешил.
— Прямо сейчас? Но... куда они пойдут, душа моя? — растерянно спросил он. — Это их дом. Архип не знает другой жизни, кроме как при мне. Глафира здесь полноправная хозяйка. Воля в России часто означает голод и неприкаянность. Я не хочу выгонять их на улицу.