Я отставила чашку и посмотрела ему прямо в глаза.
— Василий Петрович, позвольте мне быть с вами предельно откровенной, — мой голос прозвучал спокойно и твердо. — Мы оба понимаем, что наш союз далек от пылких романов из французских книжек. Но почему вы согласились на этот брак? Разве вам, убежденному холостяку с устоявшимися привычками, действительно нужна была жена?
Граф замер с чашкой в руке, а затем его лицо озарилось широкой, искренней улыбкой. Он тихо рассмеялся, откинувшись на спинку вольтеровского кресла.
— А вы берете быка за рога, моя милая Анна! — с нескрываемым удовольствием констатировал он. — Никаких женских ужимок и фальшивого смущения. Мне это по душе. Что ж, отвечу вам так же прямо.
Он поставил чашку на поднос и чуть подался вперед, понизив голос: — Я старый, очень старый должник Матушки-Государыни. В свое время она оказала моему роду услугу, которую невозможно измерить золотом. А недавно она вызвала меня к себе и лично попросила принять вас под свое покровительство. Ей нужно было срочно... изъять вас из дворца, пока молодые волки не разорвали вас на части. А просьба Государыни, моя дорогая графиня, — это закон. Особенно когда взамен мне предлагают столь очаровательную и умную компаньонку для европейского вояжа.
Пазл окончательно сложился. Екатерина Великая действительно спасала меня, а Воронцов просто отдавал свой политический долг.
Но одна деталь всё еще не давала мне покоя. Его демонстративное нежелание делить со мной постель в брачную ночь требовало объяснений. Раз уж мы начали играть в правду, я решила идти до конца.
— Похвальная преданность престолу, — я чуть склонила голову набок, внимательно изучая его лицо. — Но скажите, граф... Ваш отказ от супружеских прав... Вы что, любитель суровой мужской красоты, а не женского тела?
Воздух в спальне внезапно сгустился. Василий Петрович поперхнулся воздухом. Его глаза округлились до невозможных размеров, а благородная бледность лица сменилась густым, возмущенным румянцем.
— С чего вы это взяли?! — искренне, до глубины души поразился граф, и его голос дал петуха.
— Ну как же, — я невинно пожала плечами. — Вы окружены миловидными слугами, вы тонкий эстет, вы ни разу не посмотрели на меня как на добычу, и в брачную ночь вы предпочли спать на своей половине дома. В свете ходят разные слухи о привычках некоторых вельмож...
Секунду Воронцов смотрел на меня в немом оцепенении, а затем тишину особняка разорвал его громовой, раскатистый хохот. Он смеялся так сильно, что ему пришлось вытирать выступившие на глазах слезы рукавом своего парчового шлафрока.