Бьянка, желая отвлечь нас от мрачных парижских новостей, щедро делилась в своем письме и светскими сплетнями.
«Весь неаполитанский двор только и говорит, что о новом скандале, — писала моя темпераментная подруга. — Лорд Гамильтон, английский посланник, привез из Лондона свою новую, совсем юную супругу! Представляете, она моложе его чуть ли не на сорок лет. О ее прошлом шепчутся по всем углам — говорят, она позировала художникам в весьма вольных нарядах и происходит из самых низов. Но, признаться, она дьявольски красива. Весь свет сходит с ума, а наша королева Мария Каролина уже очарована ею и приближает к себе».
Я невольно улыбнулась. Скандалы из-за красивой женщины с сомнительным прошлым — какие милые, невинные проблемы по сравнению с декретами о конфискации имущества и надвигающейся гильотиной!
Второе письмо было от Амалии. Разломив сургучную печать, я погрузилась в чтение новостей из далекой, заснеженной и бесконечно мирной России.
Моя подруга с восторгом сообщала, что ее свадьба состоялась. Она стала графиней Апраксиной и теперь обживалась в Москве, подальше от строгих порядков петербургского двора. Письмо было полно подробных описаний ее новых нарядов, московских балов, визитов к родственникам мужа и обустройства их большого дома на Пречистенке. О карточных долгах и кутежах молодого Апраксина, о которых так сокрушался Василий Петрович, она не обмолвилась ни словом — видимо, пока пребывала в счастливом ослеплении медового месяца.
«Анна, милая, как же я скучаю по нашим долгим беседам! — писала Амалия в самом конце. — Москва чудесна, здесь так гостеприимно, широко и безопасно. Бросайте ваш сумасшедший Париж, умоляю! Газеты пишут страшные вещи про эту французскую заразу. Приезжайте к нам, мы с графом будем так счастливы принять вас!»
Я опустила исписанные листы на колени и посмотрела на танцующее пламя в камине. Два совершенно разных мира. В одном — юная леди Гамильтон кружила головы неаполитанским кавалерам, в другом — беспечная Амалия танцевала мазурку на московских балах.
А здесь, в Париже, мы сидели за тяжелыми железными решетками, прятали серебро, слушали кровожадные куплеты «Марсельезы» с улицы и с замиранием сердца ждали завтрашнего дня, согревая в кармане ключ от тайной мансарды.
К концу весны воздух в Париже стал невыносимо душным — и дело было не в погоде, а в той атмосфере всеобщей ненависти, которая пропитала город.
Двадцать седьмого мая Собрание нанесло удар, от которого наша тихая Анабель прорыдала всю ночь. Был издан декрет о немедленной депортации всех священников, отказавшихся принести присягу правительству. Тех самых священников, которые давали приют беглецам, подобным нашей юной подопечной. Революция методично уничтожала старую веру, заменяя ее культом нации.