Вечером того же дня Василий Петрович вернулся с очередной вылазки в город. Он не принес ни газет, ни хлеба. Его лицо было серым от усталости, а в глазах застыла ледяная безысходность. Он тяжело опустился на скрипучую табуретку и долго молчал, глядя, как Анабель убирает со стола глиняные миски после скромного ужина.
Я подошла к мужу и положила руки ему на плечи, чувствуя, как они напряжены.
— Что случилось, Василий? — тихо спросила я.
Граф накрыл мою ладонь своей и с горечью произнес: — Мы отрезаны, Анна. Окончательно и бесповоротно.
Он поднял на меня потемневший, измученный взгляд. — Я обошел сегодня все мыслимые тайные каналы. Контрабандисты отказываются брать пассажиров даже за золото — на заставах стоят патрули из фанатиков, которые стреляют без предупреждения. Дипломатические связи разорваны. И самое страшное... почта из Швейцарии перестала приходить. Наш последний канал связи с Россией и внешним миром мертв. Ни писем от Амалии, ни вестей о Шарле и Бьянке мы больше не получим.
В повисшей тишине было слышно только, как в очаге трещат догорающие поленья, да где-то в углу скребется мышь.
— Выехать никак невозможно, — голос дипломата, привыкшего решать судьбы целых государств, теперь звучал глухо и обреченно. — Любая попытка покинуть Париж сейчас — это верная смерть на первой же заставе.
Василий Петрович обвел взглядом нашу сырую, темную пекарню, задержав взгляд на сжавшейся от страха Анабель и на Жозефе, молча протиравшем саблю в углу.
— Нам остается только одно, моя дорогая, — шепотом закончил граф. — Затаиться. Забиться в самую глубокую щель, стать невидимыми, сидеть тише воды и ниже травы. Мы должны жить как мышки под полом и просто ждать. Ждать, пока в этой стене не появится хоть малейшая брешь.
Тишина в пекарне стала невыносимой. Мы сидели, словно приговоренные в ожидании палача, пока этот гнетущий морок не разорвал голос Жозефа.
— Есть один выход, — тихо, но твердо произнес бывший капитан Национальной гвардии. Он подошел к столу и оперся на него обеими руками, обводя нас лихорадочно блестящим взглядом. — План безумный, но сидеть здесь — значит просто ждать, когда за нами придут.
Мы с Василием Петровичем одновременно подняли на него глаза. Анабель в углу замерла, перестав резать овощи.
— Из Парижа каждую неделю на фронт отправляют новые батальоны добровольцев, — начал объяснять Жозеф, понизив голос. — Это наспех сколоченные отряды. Там сброд со всей страны, люди совершенно не знают друг друга. Вчерашние крестьяне, подмастерья, бродяги. И самое главное — их почти всегда сопровождают женщины. В качестве маркитанток, прачек или санитарок.