Позади, растворяясь в утреннем тумане, оставались парижские заставы. Там, за пеленой моросящего дождя, исчезал обезумевший город, поглощенный диктатурой Коммуны. Там осталась наша разрушенная жизнь, изрезанный портрет в роскошной гостиной и ненасытная гильотина, чье лезвие со звоном опускалось на шеи ни в чем не повинных людей. Я физически ощущала, как этот город дышит нам в спину, и каждую секунду ждала, что чья-то грубая рука ляжет мне на плечо, узнав во мне русскую графиню. Впереди же лежала пугающая, бескрайняя неизвестность. Голые, почерневшие от сырости деревья стояли вдоль разбитых дорог, словно безмолвные свидетели нашего исхода, указывая путь туда, к линии фронта, где нам предстояло искать свое спасение.
Мы шагали в бесконечной, извивающейся подобно огромному серому змею колонне таких же оборванных, озлобленных и отчаянных людей. Вокруг меня были лица, искаженные голодом, фанатизмом и страхом: крестьяне с вилами, вчерашние подмастерья с кривыми саблями, беглые каторжники и идейные санкюлоты. Чтобы выжить в этой бурлящей, непредсказуемой и жестокой массе, нам пришлось стать ее неотъемлемой частью, раствориться в ней до полного неразличения.
Когда над строем раскатисто, словно предвестник грозы, взмывала «Марсельеза», мы пели ее вместе со всеми. Мелодия, призванная вдохновлять, вселяла в меня лишь леденящий ужас. Я видела, как ходят желваки на скулах моего мужа, как бледнеет его лицо под слоем сажи. Он, бывший блестящий императорский дипломат, привыкший к тишине дворцовых кабинетов и тонкой игре слов, теперь чеканил шаг по колено в грязи и во весь голос выводил:«Пусть нечистая кровь пропитает наши поля!» .
«Господи, если бы они только знали, что именно нашей крови они жаждут», — с содроганием думала я, чувствуя, как слова гимна царапают горло. Мы научились громко и нарочито фальшиво хохотать над сальными, грубыми шутками гвардейцев, от которых раньше я бы упала в обморок. Мы вместе с беснующейся толпой проклинали «тирана Капета» — низложенного короля Людовика. Это был чудовищный, изматывающий маскарад. Каждое слово, каждый жест требовали колоссального напряжения всех душевных сил. Я боялась выдать себя слишком изящным движением руки, слишком правильной речью или недостаточно искренней ненавистью во взгляде. Но именно этот ежеминутный театр служил нам единственным пропуском к свободе.
Жизнь в обозе, который тащился в хвосте батальона под скрип тележных колес, оказалась совершенно отдельным миром со своими суровыми, но первобытно понятными правилами. Здесь пахло конским потом, мокрой шерстью и перекисшим вином. И здесь, к моему собственному огромному удивлению, я довольно легко сошлась с другими женщинами — маркитантками, прачками и боевыми подругами солдат, делившими с ними все немыслимые тяготы похода.