Мы остановились на улице Сен-Франсуа. Прямо перед нами возвышалось ничем не примечательное, лишенное окон кирпичное здание с высокой стеклянной крышей — Зал для игры в мяч,Jeu de Paume , куда обычно приходили размяться скучающие придворные.
Двери были распахнуты настежь. Депутаты, отряхивая мокрые шляпы, плотной толпой вваливались внутрь. Мы с графом покинули карету. Опираясь на руку мужа и прикрываясь раскрытым Архипом зонтом, я подошла к самым дверям зала.
Внутри царил гулкий, многократно усиленный голыми стенами хаос. Шестьсот человек толпились на деревянном полу. В зале не было ни стульев, ни трибун — только голые крашеные стены и сетка, натянутая поперек площадки. Воздух мгновенно пропитался запахом мокрого сукна и человеческого пота.
Внезапно в центре этого людского моря на деревянный стол, принесенный откуда-то из подсобки, взобрался пожилой, бледный человек — астроном Байи, избранный председателем Собрания.
Толпа мгновенно стихла.
Байи поднял правую руку. Его голос, звенящий от напряжения и осознания историчности момента, взлетел под самую стеклянную крышу:
— Клянемся не расходиться и собираться повсюду, где потребуют обстоятельства, до тех пор, пока мы не выработаем и не утвердим на прочных основаниях конституцию королевства!
Сотни рук взметнулись в воздух в древнеримском салюте. Шестьсот глоток слились в едином, оглушительном реве:
— Клянемся!
Мой внутренний человек из двадцать первого века замер, охваченный мурашками. Я видела это. Я присутствовала при моменте, который спустя несколько лет гениальный Жак-Луи Давид запечатлит на своей знаменитой картине. Клятва в зале для игры в мяч. Миг, когда подданные перестали быть подданными и превратились в граждан.
Я посмотрела на Василия Петровича. Лицо графа было бледным, а губы плотно сжаты. В его серых глазах не было ни восторга, ни романтического трепета — только ледяной ужас профессионального политика, который видит, как рушится плотина.
— Всё, — едва слышно произнес Воронцов, когда эхо клятвы еще гуляло под сводами зала.
Он развернулся и решительно потянул меня к карете.
— Что всё, мой дорогой? — спросила я, когда мы скрылись под навесом экипажа от назойливого дождя.
— Рубикон пройден, Анна, — граф снял шляпу и тяжело оперся на трость. — Они только что совершили государственный переворот. Открыто, дерзко, на глазах у всего Версаля. Они присягнули не королю, а клочку бумаги, который они собираются написать.
— И что теперь сделает король? Прикажет гвардии их разогнать?
Василий Петрович покачал головой, и на его губах появилась горькая, презрительная усмешка.