Но Париж реагировал иначе.
Вечером того же дня мы с Василием Петровичем вынуждены были проехать в карете через рыночный квартал Ле-Аль. Мы плотно задернули шторки, но сквозь щели я видела лица людей. В них не было ни сочувствия, ни печали, подобающей подданным при потере наследника престола.
Возле грязной таверны собралась толпа. Худая, изможденная женщина в грязном чепце, размахивая костлявым кулаком, кричала скрипучим, сорванным голосом: — Туда ему и дорога! Пока наши дети пухнут от голода, жря лебеду, они там в Версале оплакивают одного щенка!
— Бог ,он всё видит! — подхватил мрачный торговец углем, сплевывая на мостовую. — Это кара! Бог наказал австриячку! Пусть поплачет кровавыми слезами, сука!
Эти слова —«Бог наказал австриячку!» — змеиным шипением разносились по улицам, передавались из уст в уста. Голодный, озлобленный город упивался чужим горем. Смерть невинного ребенка стала для толпы не поводом для скорби, а доказательством того, что Небеса на их стороне в ненависти к королеве.
Я с содроганием откинулась на бархатную спинку сиденья. — Они радуются смерти ребенка, — прошептала я, чувствуя ледяной озноб, несмотря на духоту в карете. — Это уже не просто политика, Василий Петрович. Это расчеловечивание. Если они так легко проклинают мертвого семилетнего мальчика, что они сделают с живыми, когда доберутся до власти?
Граф Воронцов сидел напротив меня, идеально прямой, с лицом, непроницаемым, как у фарфорового идола. В полумраке кареты его глаза мерцали холодным, аналитическим светом.
— Толпа никогда не знает милосердия, Анна. Особенно толпа, которой нечего терять, — спокойно ответил он, постукивая пальцами по набалдашнику трости. — Но главная трагедия сейчас разворачивается не здесь, на парижских мостовых. Она разворачивается в Версале.
— Вы имеете в виду горе короля?
— Я имею в виду его слабость, — жестко поправил муж. — Людовик — любящий отец, и его горе безмерно. Он удалился в Марли, чтобы оплакивать сына в тишине. Он отказывается принимать делегации от Генеральных штатов. Он сказал им: «Неужели в этом собрании нет отцов?». Как человек, он заслуживает сострадания. Но как монарх — он совершает самоубийство.
Василий Петрович наклонился ко мне, понизив голос: — Именно сейчас, в эти дни, депутаты третьего сословия готовы объявить себя Национальным собранием. Они узурпируют власть, пока король рыдает у гроба. Монархия требует постоянного присутствия, Анна. Король не имеет права на личное горе, когда государство трещит по швам. Его слезы обойдутся Франции слишком дорого.