Когда Архип принес эту весть, я зажала рот рукой, чувствуя тошноту. Но мой муж, старый солдат, видевший поля, усеянные трупами, даже не дрогнул.
Он посмотрел на маленькое, изможденное тельце, перекрестился и тихо, с ледяным прагматизмом произнес: — Что ж... упокой Господи его душу. Но так будет даже проще, душа моя. Мертвому не нужно зажимать рот, чтобы он не закричал от страха перед охраной.
Тело ребенка, словно куклу, спрятали на дне огромной плетеной корзины, завалив горой грязного дворцового белья.
Вечер накануне Рождества выдался на редкость промозглым. Ударил легкий, колючий морозец, который в сочетании с пронизывающим парижским ветром с Сены пробирал до костей. Жозеф, как мы и рассчитывали, легко вызвался командовать караулом у ворот Тюильри в эту ночь — желающих мерзнуть на ветру в праздник среди французских гвардейцев не нашлось.
Я шла к дворцу в грубом суконном платье прачки, низко опустив голову. За мной следовали две дюжие женщины — проверенные, нанятые Архипом прачки, которые несли тяжелую корзину с нашим страшным грузом. Этим бабам был выдан такой внушительный аванс, а после обещано еще столько золота, что они и глазом не моргнули, узнав,что именно им предстоит тащить.
У ворот Тюильри Жозеф, кутаясь в теплый гвардейский плащ, лишь равнодушно махнул рукой, пропуская нас внутрь. Охрана, занятая предвкушением рождественской выпивки, даже не посмотрела в сторону прачек.
В покоях дофина пахло лавандой и тяжелым, сладковатым сиропом. Мария-Антуанетта, белая как мел, трясущимися руками напоила сына маковым раствором. Маленький Луи-Шарль спал так крепко, что не проснулся, когда мы, действуя с лихорадочной скоростью, начали раздевать его.
Подмена заняла считанные минуты. Мертвого мальчика из трущоб обрядили в тончайшие шелковые рубашки принца и уложили на роскошную королевскую кровать, накрыв одеялом по самый подбородок. В полумраке свечей иллюзия спящего ребенка была абсолютной. А настоящего дофина Франции, облаченного в чудовищные, колючие обноски бедняка, переложили на дно бельевой корзины.
Королева беззвучно рыдала, целуя ручку спящего сына перед тем, как мы завалили его простынями.
Обратный путь стал для меня настоящим адом.
Мороз крепчал. Ледяной ветер завывал в переулках, норовя пробраться сквозь сукно моего плаща. Я шла за прачками, не чувствуя собственных ног, и меня трясло от животного, панического страха. Я боялась не патрулей — я боялась, что пятилетний ребенок, одурманенный маком и спрятанный под грудой тряпья на этом морозе, просто замерзнет насмерть по дороге.