Кайлан набирал темп, словно механизм, не знающий усталости, с нежным, но неукротимым сердцем. Мои пальцы скользили по его плечам, спине, очерчивая каждый мускул. Он был воплощением совершенства!
В какой-то миг я осознала: его внутреннее напряжение дошло до предела. Быть может, мое присутствие стало той самой искрой, что подожгла фитиль. Кай стиснул зубы, пытаясь унять мучительную гримасу, но боль предательски проступила на его лице. Он резко отвернулся, и теперь я видела лишь его напряженный профиль - четкую линию волевого подбородка.
Мы наслаждались друг другом несколько часов, в эту ночь я поняла, что такое физическое удовольствие, спустя столько лет одиночества. Однако, истинное удовлетворение пришло от осознания моей внутренней трансформации - я смогла преодолеть себя и свой внутренний голос, который долгое время диктовал мне правила.
Когда он наконец остановился, в очередной раз изливаясь в меня, и прерывисто дыша, заглянул мне в глаза - я уже не чувствовала свое тело. На какое-то мгновение он обмяк и расслабился, а потом приподнял голову и посмотрел на меня. Твердая рука заскользила по моему лбу, а губы кротко поцеловали мой рот.
- Еще ни одна женщина не доставляла мне такого удовольствия, как ты. Не думаю, что когда-нибудь мне захочется отпустить тебя.
Глава 40. Аренсия.
Мы лежали в его огромной постели совершенно голые, вдвоём, и обнимали друг друга. Впервые за всё это время мне было по-настоящему хорошо и спокойно - так, будто все те годы, когда я прятала усталость за безупречной осанкой и ровным преподавательским голосом, просто растворились в тёплом полумраке этой комнаты.
С ним рядом, с Кайланом, с таинственным мужчиной, который пришёл когда-то в Академию и который сначала показался мне таким суровым и холодным, я вдруг перестала быть «образцовой Аренсией», той, от которой все ждут идеальных ответов и никаких слабостей. Он был таким нежным и чувственным, и в этой нежности не было ни капли снисхождения, ни попытки подчинить - он просто давал мне пространство быть собой. Он показал мне, что я - женщина, которая умеет чувствовать, которая имеет право на тепло, на слабость, на простое человеческое «мне хорошо».
Я лежала в его объятиях и накручивала его прядь на палец - тёмную, чуть волнистую, такую гладкую на ощупь. Это движение было до того простым и в то же время до того важным, будто через него я проверяла реальность: да, это не сон, да, он настоящий, да, мне позволено сейчас ни о чём серьёзном не думать. Сквозь неплотно прикрытые шторы проникал лунный свет, осыпая его плечо серебристыми искрами. Эта картина была настолько нереальной, что я ощутила себя героиней старинного полотна, того самого, что на лекциях казалось лишь историей, но теперь вдруг обрело плоть и кровь.