Сев за стол, я достала чистый лист бумаги и перо. Пальцы сами собой выводили на полях тонкие линии, похожие на те, что прятались внутри кулона. Я не знала, что напишу в ответ, да и буду ли вообще писать прямо сейчас. Но сама возможность ответить, возможность превратить смятение в слова казалась важной, будто этим движением я наконец позволяла себе признать: мне не всё равно.
Глава 17. Аренсия.
Так и не придумав, что написать в ответ, я вырисовывала узоры на тонкой бумаге. Линии ложились одна за другой - то сплетались в подобие терновых ветвей, то распадались на россыпь мелких звёзд; это и правда было похоже на медитацию, на ту самую практику сосредоточения, которой нас учили на занятиях по управлению внутренней энергией: когда ты не гонишь мысли прочь, а позволяешь им проплывать мимо, удерживая взгляд на одной-единственной точке. Только точкой сейчас были не пламя свечи и не узор на камне, а крошечный вихрь внутри стеклянного кулона и хрупкая белизна лилий, от которой в полумраке кабинета тянулись по столу длинные, мягкие тени.
Я посмотрела на кулон, который лежал на углу стола, потом на цветы - и от их холодной, почти неземной красоты снова подступило то самое чувство нереальности, будто я читаю чужую повесть и вот-вот должна очнуться. Тяжёлые мысли наполнили голову, тяжёлые и упрямые, как осенние тучи, что неделями висят над городом, не давая ни солнца, ни передышки. Я не могла поверить в реальность происходящего. Я - замужняя женщина, преподаватель и магистр, человек, привыкший раскладывать всё по полочкам, сверять намерения с этическими кодексами Академии и держать эмоции под строгим надзором разума, - чуть не растворилась в мужчине, которого знаю всего два дня.
- Нет, я так не могу, - произнесла я вслух, и собственный голос прозвучал непривычно твёрдо, будто кто-то другой взял и сказал за меня то, что я боялась признать. Но следом тут же пришла и другая, более горькая мысль: а где вообще проходит граница между «раствориться» и просто позволить себе почувствовать, что ты ещё жива?
Три года я носила свою утрату как доспех: он защищал от новых ран, но и не давал дышать полной грудью. И теперь, когда сквозь броню вдруг пробился луч чужого внимания - бережного, без напора, с той самой тихой заботой, которую не спутать с лестью, - я первым делом схватилась за правила и статус, будто они могли уберечь меня вернее, чем любые защитные чары.
Я провела пальцем по краю листа, стирая один из нарисованных узоров. На бумаге остался лёгкий след, будто шрам, - так же, наверное, и в душе: даже если стереть воспоминание, след всё равно останется. Взгляд снова упал на записку: «Эти цветы не сравнятся с вашей стойкостью. Но пусть они напомнят: даже то, что кажется безнадёжно утраченным, может обрести новую жизнь ».