- Знаешь, ты говоришь удивительные вещи, - проговорила я тихо, сама удивляясь тому, как естественно звучит мой голос после всех этих слёз и признаний.
- Просто обычные вещи, которые редко кому говоришь вслух, - он пожал плечами, будто не видел в своих словах ничего особенного.
Мы снова погрузились в тишину, но теперь она была другой - не давящей, не гнетущей, а какой-то уютной, будто мы сидели так годами и нам не нужно было заполнять паузы пустыми разговорами. Где-то в глубине дома по-прежнему тикали часы, отсчитывая секунды, но которые теперь не казались такими пугающими.
Я коснулась серебряной заколки ещё раз, и на этот раз металл показался не холодным, а просто прохладным - обычным куском серебра, а не хранителем моих тайн и боли.
- Спасибо, - сказала я неожиданно даже для себя.
- За что? - удивился Кайлан.
- За то, что не стал говорить «не плачь» и «всё пройдёт». За то, что просто позволил мне быть такой.
Он чуть склонил голову, и в его глазах промелькнуло то самое выражение, которое я уже начинала узнавать - смесь силы и уязвимости, решимости и осторожности.
- Иногда самое сложное - это просто быть рядом. И не пытаться всё исправить.
Я кивнула, чувствуя, что впервые за долгое время не должна ничего доказывать - ни окружающим, ни самой себе. Что можно просто сидеть в полутёмной гостиной чужого дома, пить лёгкое южное вино и слушать, как тикают часы, отсчитывая время, которое уже не кажется потерянным.
Глава 37. Аренсия.
- Ты знаешь… - начала говорить я, но не знала, как подобрать слова, чтобы не разрушить ту хрупкую искренность, которая наконец появилась между нами. Слова будто застревали где-то посередине, смешивались с воспоминаниями, с усталостью, с тем странным чувством облегчения, которое пришло после слёз.
- М? - он не стал давить, не стал торопить с ответом. Просто смотрел на меня так, будто моё следующее слово было по-настоящему важным, будто он готов был услышать что угодно - хоть гнев, хоть отказ, хоть ту самую тишину, за которой прячется боль.
- Мне уже не хочется возвращаться в Академию, - ответила я и снова сделала глоток вина, будто оно могло придать мне смелости произнести вслух то, о чём я раньше позволяла себе лишь думать в самые тихие минуты, когда никто не видел, как опускаются мои плечи и как тяжело становится от одной мысли о завтрашних лекциях, о необходимости снова надевать ту самую маску безупречности.
Кай усмехнулся - совсем чуть-чуть, едва заметно, но в этой усмешке было столько тепла, столько тихого, почти детского удовольствия, что у меня внутри что-то дрогнуло. Было заметно, что ему стало приятно. Не так, будто он праздновал победу, не так, будто ему было важно подчинить меня своей воле, - а так, будто мои слова сняли с него часть того груза, который он, возможно, тоже носил.